Михаил Яковлевич Найдич ушел на войну в первые дни Великой Отечественной, в неполных 17 лет. Служил в воздушно-десантных войсках, потом в артиллерийской разведке. К тому времени, когда по возрасту подлежал призыву в армию, уже успел принять участие в боях на Украине, на Дону, в Сталинграде и после нескольких тяжелых ранений лечился почти год в госпиталях Челябинска, Троицка, Уральска (Западный Казахстан). После демобилизации в послевоенные годы окончил отделение журналистики Уральского госуниверситета.

Автор многих поэтических сборников и книг прозы: “Разведчики весны”, “Тебе, родная армия”, “Час пробил”, “Шинель навырост” и многочисленных публикаций в периодике, давний автор нашего журнала. Живет в Екатеринбурге

Давнее стихотворение

Спустя полвека посвящаю его памяти
Льва Сорокина, Юрия Трифонова, Ивана Беляева

Стена, его портрет. Лишь поглядишь — и склока,

и козни все ушли. И расступилась мгла.

И воздух задрожал — и незнакомка Блока,

шелками зашуршав, к тебе уже зашла.

Заметил ты ее? Скорее, не заметил:

осенний полумрак, один из мутных дней.

Ты только скрип пера застенчиво замедлил.

И заболела грудь. Как раньше. Но сильней.

А закруглив сюжет и завершая тему,

ты — молодой поэт, по сути, новичок —

вдруг вздрогнешь: вот оно — ничуть не хуже, чем у…

И глянешь на портрет, его портрет. Молчок.

***

Нелепые тянутся дни и недели,

Недаром нас жареный клюнул петух,

И вот уже мы до того обеднели,

Что стыдно, ей-Богу, и вымолвить вслух.

Куда ни посмотришь, не клеится дело,

Печальны обвисшие гроздья рябин.

Заря над притихшей рекой побледнела,

Теряя надежду и гемоглобин.

А в липких ладонях затасканной прозы

Утратили звон золотые кусты.

И рощицы сникли, и выдохлись грозы.

Пустая душа. И карманы пусты.

И столько случайного, столько плохого,

И мир до остатка принижен, сутул.

А кто-то, точь-в-точь как мадам Петухова,

Сокровища прячет в двенадцатый стул.

Оглядка

(Уральск. 1945)

Эта послевоенная теплая осень,

как могла, пресекала унынье и злость.

Позади госпитальная жизнь — я забросил

костыли, поменяв их на палку, на трость.

Танцы в парке “Кзыл-тан”. Там смешки, реже — слезы.

Там, где всякое было, порой — и резня,

иногда я стоял, прислонившись к березе,

будто только она понимает меня.

И с тех пор, где оркестрами

бьют в перепонки,

а слова разрывают разумную связь,

мне и хочется быть среди всех,

но — в сторонке,

от пустой болтовни хоть чуть-чуть отстранясь…

Вальс последний!

И шепот блуждает по парку.

Танцы кончились. Люди уходят во тьму.

Я один уходил, опираясь на палку.

Мне хотелось сказать о любви.

Хоть кому!

***

Разглядел тебя с первого взгляда,

дорогая отрада моя,

это значит: туда, куда надо,

поворачивал голову я.

Но сейчас, за июльскою гранью,

где бульвар непростительно пуст,

рассыпаются воспоминанья,

как уставший рябиновый куст.

Ты ушла, нет тебя, дорогая,

дождь прижался к поникшим цветам.

Далеко ты… Не в штате Огайо,

не в Австралии… Дальше!..

Ты там,

где слова незадачливо рвутся;

но я слышу небесную высь:

“Не спеши до меня дотянуться,

только помни — и не торопись…”

***

День состоял из журавлей,

взлетающих над гречей,

еще — из света и теней,

из их противоречий.

Там был еще ориентир —

звезда над голубятней…

Тот давний довоенный мир

мне ближе и понятней.

Там дождь смывал любую грязь,

и там в разгаре лета

вставал я на ноги, держась

за ветку бересклета.

Я помню, в травах утопал

наш многолюдный дворик.

Шли годы… Я потом узнал,

что Тимофеич, дворник

тщедушный, тощий, как тростник,

с хитринкою во взоре,

при немцах многого достиг,

став полицаем вскоре.

Немало их, таких слепцов

иль подлецов… О Боже!

Неужто ты в конце концов

таких прощаешь тоже?

Тогда зачем мне эта жизнь,

где в поисках участья

себе мы шепчем: “Продержись!

Еще наступит счастье!”

Но снова воспаленный взор

находит дни былые,

где мамы все, как на подбор, —

такие молодые!

***

Здесь, у собора, палую листву

по-стариковски ножкой загребая,

проходит мой ровесник, забывая,

что вот и жизнь прошла, по существу.

Он чуть сутул. И плащ его намок.

И мысли — в довершенье эпизода:

мы так и не дошли до горизонта,

но покажите нам того, кто смог!

Таких здесь нет. И не было таких;

а если будут, мы их тут же сглазим —

и только тени будут падать наземь

от ветел, по-осеннему нагих…

А дождик продолжает моросить,

и проблеск солнца ветром изувечен.

И трудно мне сдержаться в этот вечер,

чтоб ничего у Бога не просить.

Одоление

Значит, так? За бедою беда?

Но иду — нет дороги прямее;

Не забыл еще, где и когда

Мне крыло перебили пигмеи.

Повисает удушливый дым

Над людскими сердцами, над крышами,

Но скажи, разве чем-то иным

С детства, сызмальства, с юности

Дышим мы?

Ничего. Зимний белый халат

Перелески надеть не забыли — и,

Понимая, что мир глуховат,

Все же верят, что есть в изобилии

У поэта слова, чтобы все

Их глотнули, усвоили, поняли,

И чтоб мчались по свежей росе

Высоченные лошади, пони ли;

Посветлеет сильней, чем вчера, —

И тогда, зачеркнув мину постную,

Ветром сбитая горе-пчела

Вновь поверит в судьбу медоностную.

Отодвинется влево беда,

В пустоту: это место удобное.

Пусть и вас никогда, никогда

Не настигнет печаль допотопная!

Разойдемся по разным домам,

Где жара, где и снежное крошево.

Люди, счастья желаю я вам,

Ну и мне пожелайте того же вы…

А перо тяжелеет в руке,

Но, не нянчась с тоской и обидою,

Только здесь,

В стихотворной строке,

И лечу я крыло перебитое.