Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2004, 3

Ангелы на первом месте

Роман

Дмитрий Бавильский — поэт, прозаик, критик. Родился в 1969 г. в Челябинске. Окончил аспирантуру при ЧелГУ по специальности “зарубежная литература”. Член союза российских писателей и Литературного фонда России. Действительный член Академии современной российской словесности. Помощник художественного руководителя Челябинского театра драмы по литературной части. Роман “Едоки картофеля”, опубликованный в журнале “Урал”, вошел в шорт-лист “Букера”.

Ангел смерти, слетающий к человеку, чтобы разлучить его душу с телом, весь сплошь покрыт глазами… Бывает так, что ангел смерти, явившись за душой, убеждается, что он пришёл слишком рано, что не наступил ещё срок человеку покинуть землю. Он не трогает его души, даже не показывая ей, но, прежде чем удалиться, незаметно оставляет человеку ещё два глаза из бесчисленных собственных глаз. И тогда человек внезапно начинает видеть сверх того, что видят все и что он сам видит своими старыми глазами, что-то совсем новое.

Лев Шестов. “На весах Иова”, 1, I, 27

Однажды вижу: милый гость,

Припав к устам моим,

Мне говорит: “Не бойся, друг,

Я для других незрим”.

И с этих пор — он снова мой,

В объятиях моих,

И страстно, крепко он меня

Целует при других.

Все говорят, что яркий цвет

Ланит моих — больной.

Им не узнать, как жарко их

Целует милый мой.

А. Фет. “Тайна”

Часть первая
Начало

Глава первая. Пепельная среда

1.

Внезапно её окружили собаки.

Весной между домов висит отчаянно зевающая пустота, и в ней свершается круговорот влаги и хляби, отчего хлюпающая под ногами грязь кажется всепроникающей, а возвращение вечером, после спектакля, домой — реальной проблемой.

Особенно Мария Игоревна (однажды ей зачем-то сказали, что она похожа на Ванессу Редгрейв) не любила долгого прохода от метро, через пустырь, к дому. Каждый раз она проходила этот отрезок, внутренне собравшись, сжавшись. Темно, тихо, окна в доме напротив не светятся.

Ещё хорошо, что спектаклей у неё мало, всего три, выходить на сцену приходится редко, раз в неделю, иной раз компанию составляет актриса Соколова-Яснова, живущая неподалёку, поэтому одна Мария Игоревна остаётся редко. Да и собак видит не часто.

Тем не менее хотя бы раз в год, но избежать тревожной ситуации не получается. Из-за чего всё прочее время живёшь в тревожном ожидании запланированного срыва.

Зря, что ли, в народе говорят: кто чего боится, то с тем и случится. Точнее не скажешь.

2.

Сухопарая, до поры увядшая, Мария Игоревна бежала домой, прижимая шляпку к ушам, намеренно ограничивая угол обзора: меньше видишь — здоровее кажешься. Однако собак она увидела сразу же, целую стаю, раз, два, четыре, что ли, семь ободранных, худых теней…

Они семенили друг за дружкой, перебегали пустую дорогу, и траектория их целенаправленного движения, если прикинуть недалёкую перспективу, пересекалась с тропинкой Марии Игоревны.

То есть если ускорить шаг, можно, скорее всего, проскочить, потому что замедлить шаг нельзя: это будет для собак более заметно. Главное, не волноваться, делать вид, что всё идёт по плану, авось и не обратят внимания.

Бездомных собак Мария Игоревна боялась панически. Вот она и ускорилась, но, видимо, чего-то не подрассчитала, попав в самый эпицентр собачьего движения.

Отступать теперь нельзя, а идти вперёд — грехи не пускают. Собаки зацепили её, унюхали, утеряли невидимую цель, окружили и постепенно сужают пространство.

3.

Особенно стараются маленькие, подлые шавки. Тявкают, хорохорятся. Большие собаки наступают менее уверенно, прячутся за спины товарок, готовые в любой момент кинуться врассыпную. Но Мария Игоревна чувствует, что именно их следует бояться более всего. Главное — не растеряться, держать ситуацию в руках. Под контролем.

— Не ссыте, Маша, я — Дубровский, — говорит она себе загробным голосом, заодно проверяя реакцию цепных псов. Отчаянно бьётся сердце. Вокруг ни души.

Особенно проявляет активность одна, с вострой лисьей мордочкой и непропорционально пушистым хвостом. Как с цепи сорвалась: всё время норовит подобраться поближе.

Главное, чтобы какая-нибудь из тварей не укусила тебя с тыла. Мария Игоревна пытается тронуться с места, но любое движение воспринимается животными точно оскорбление: лай и бросания на жертву становятся всё более и более активными.

Мария Игоревна решает отмахиваться от них маленькой лакированной сумочкой, более похожей на ридикюль. Говорят же, что собаки не различают объектов преследования, хватая то, что ближе всего расположено.

Другой рукой она пытается зачерпнуть снег: сделать вид, что берёт в руки камень. Считается, что дворовые твари больше всего боятся именно этого жеста.

4.

Но ничего не помогает: стая чувствует численное превосходство. Ни снег в руке, ни сумочка не способны остановить этой бессмысленной травли.

Собаки исходятся в жутком лае, брызгают слюной, визжат и подбадривают соседок, суки. Мария Игоревна начинает терять терпение, равновесие и самоконтроль: тем более что тварей здесь не меньше десятка и трудно всех их, мелких и дребезжащих, удерживать своим вниманием.

Кажется: только кого-нибудь упустишь, тут-то и получишь укус в ногу. Первый укус, который для остальных окажется сигналом к атаке.

И Мария Игоревна делает ещё один шаг, одновременно пытаясь пнуть одну из заливающихся тварей, делает ещё один неуверенный шаг по направлению к дому и чувствует, как по голенищу зимнего сапога скользнули, лязгнули чьи-то особенно противные клыки.

— А, ну, пошли, — начинает кричать она благим матом, и собаки на мгновение пугаются.

Воспользовавшись передышкой, Мария Игоревна делает по хлябкой грязи пару-другую небольших шажков, но собаки снова окружают её, с новым остервенением пытаясь укусить ногу, руку, или всё сразу.

5.

Терпение тухнет, в голову лезут, разбухая, отвлечённые образы, случайные мысли. Она вдруг вспоминает мужика с топором, пытающегося возле метро поймать маршрутку. Видит через витрину, как в закрытом спортивном магазине мальчик катается на велосипеде. “Покрасить волосы нужно, — думает она, — да и лак на ногтях облез…”

Проносятся тени воспоминаний. Вдруг отчего-то всплывает перестроечная пьеса, где она играла спившуюся проститутку. Высокая, сутулая… Когда появляются мужики и нужно принести себя в жертву, её героиня приободряется: авось подойду… Но минуту спустя появляется сломленная и поникшая: не подошла…

Лёгкий, опереточный снег присыпал Марии Игоревне нервные окончания. Будь что будет: она устала сопротивляться. Вынужденный фатализм мутирует в сторону вины перед животным миром. Перед внутренним взором её начинают проноситься все когда-нибудь съеденные животные. У каждого из них не хватает разных частей тела — тех, что она уже съела.

— А это уже, кажется, паранойя, — объяснила Мария Игоревна собачкам свою позицию перед тем, как окончательно сдаться. — Ведь не до смерти же загрызёте… Правильно?

6.

И в тот момент, когда она решается медленно опуститься (рухнуть) на колени, закрыв лицо руками, чтобы не искусали (всё ж таки она лицом работает), Мария Игоревна слышит шелестящее приближение легковушки.

Действительно, теперь, когда надежды на спасение нет, возникает ночной автолюбитель, картинно тормозящий возле деморализованной женщины.

Собаки, слепые слуги желаний, тут же переключаются на вновь прибывшего. А он, не обращая внимания на опасность, широким жестом распахивает дверку блестящего авто (боковым зрением Мария Игоревна замечает долгополый кожаный плащ, мохнатые никитомихалковские усы, аккуратные залысины и дорогущие очки: тонкая, золотая, видимо, оправа).

— Как я понимаю, вам действительно нужна помощь. — Приятный баритон с запахом Gucci переводит внимание безродных млекопитающих на себя.

Мария Игоревна не успевает ничего сказать, когда раздаётся первый выстрел: усатый достаёт из кожаного кармана пушку (отсвет фонаря резанул по стволу, по огромному перстню) и, даже не целясь, наповал прибивает самую активную тварь.

7.

Выстрелы раздаются с ровными промежутками. Очередная псина, взвизгнув, валилится на белый снег, подтекая остроугольными пятнами. Остальные при этом не разбегаются: пистолет — с глушителем, не пугает, но завораживает.

Когда же Мария Игоревна поднимает на спасителя глаза, оказывается, что тот смеётся, вежливым жестом приглашая барышню сесть к нему в автомобиль. Мария Игоревна делает отрицательный жест, мол, мне тут недалеко, но усатый недипломатично хватает её за локоток, начиная запихивать в машину насильно.

Тогда Мария Игоревна начинает отмахиваться и вырываться, заезжает спасителю сумочкой по холёной физиономии, а отскочив, чуть было не поскользывается на скрюченном собачьем трупике и, каменея от ужаса и отвращения, бежит в сторону своего подъезда.

Тут до него рукой подать, всего-то пара десятков шагов, их Мария Игоревна и преодолела в один присест, потому что увидела, как, захлопнув дверцу автомобиля, недавний спаситель её с изменившимся лицом бежит следом.

8.

Теперь главное не встретить агрессивного соседа с верхнего этажа, он в это время обычно выводит гулять чудовищного волкодава. Мария Игоревна неоднократно ругалась с ним, требуя покупки намордника: сталкиваясь с этим жутким оскалом на выходе из лифта, она чувствовала, как седеет…

Но хамоватый сосед каждый раз отделывался матом, требовал отвязаться от “собачки”, седых волос становилось всё больше, а подкидывать псине ядовитую пилюлю Мария Игоревна не хотела: животное же не виновато…

Она буквально ворвалась в подъезд, незнакомец в длиннополом плаще бежал едва ли не по пятам, гулкие звуки его башмаков с прямоугольными носками отдавались в голове. Главное, непонятно, что ему надо. Но пистолет заряжен, и это, без вариантов, понятно тоже.

Мария Игоревна переминается возле двери лифта, слушает и слышит, как усач всё ближе и ближе приближается к подъездной двери… Вот он уже подбежал и схватился за ручку… сейчас дёрнет дверь…

В это время лифт приезжает (“Могу успеть”, — рассчитывает Мария Игоревна, и перед её мысленным взором проносится картинка дверей, закрывающихся перед самым носом стрелка), раскрывается, и из него вываливается волкодав.

Хамоватый хозяин собачки явно в подпитии и кое-как удерживает осатаневшего от близости добычи питомца. А тот сипит, вожделея, брызжет слюной и клацает клыками. Мария Игоревна интуитивно подаётся назад… к подъездной двери, которая именно в этот момент и распахивается…

9.

…Мария Игоревна просыпается от телефонного звонка, разрывающего темноту спальни. Именно так и начинается день, когда она получила первое письмо.

Глянула на часы, оказалось, что спала так мало, что у неё, завзятой курильщицы, не успела образоваться во рту мокрота. Телефон не переставал. Потянулась к трубке, удивляясь нечаянному звонку (кто бы это мог быть?!).

— Алло, алло, — закричала Мария Игоревна в мембрану, разгоняя остатки сна, застрявшего в морщинках возле глаз: образы его, подобно таящим льдинкам, истончались, теряли объём и убедительность.

Собаки, навороченный новый русский с пистолетом, золотые зубы, блестящие при луне…

На другом конце провода молчали. А может быть, не слышали. Или не хотели говорить. Нам-то что с того, ведь когда знаешь, что тебе некому позвонить среди ночи, тогда и не важно, кто может оказаться на противоположном берегу.

Холодильник развивал на кухне особенно бешеную активность. Борьба сна и яви утомила, Мария Игоревна решила взять паузу, сосредоточиться, потянулась за сигаретами. Пепельница, даже пустая и вымытая, пахла отвратительно, совсем как старая, давно увядающая кокотка. Марии Игоревне сделалось противно, она пожала плечами: когда человек долго живёт один, он привыкает вести диалог с самим собой.

10.

Когда-то она была очень успешна, приехала в этот город (в этот театр) на волне предыдущих удач, сделалась здесь ещё более популярной: на неё специально ходили, говорят, и не по одному разу. Не только женщины ходили, но, что редкость, и мужчины, потому что она была особенно привлекательна тогда. Жизнь переполняла её, влажную, сочную, и она щедро разбрызгивала свою энергию в жизни и в искусстве.

Тогда этой силы хватало на всё, на всех, спектакли начинались на необыкновенном подъёме, с течением времени набирая обороты драматизма и самоотдачи. Мария Игоревна купалась в грозовых раскатах напряжённых сцен, выходила из каждого эпизода с маленькой победой над зрительным залом.

Про неё говорили: умная актриса. Кто-то даже написал в “Театральной жизни”: “Она вернула на нашу сцену интеллект…” Ну-ну.

Именно такой её увидел знаменитый ленинградский режиссёр И., друживший с художественным руководителем местного театра и время от времени воровавший у провинциального приятеля лучших актёров. Теперь он предложил переехать в город на Неве и Марии Игоревне, которая восприняла его осторожное, вкрадчивое предложение как должное. Как единственно правильное разрешение дальнейшей театральной карьеры, “творческого пути”, грезившегося провинциальной приме поступательным повышением возможностей.

11.

В Ленинграде Мария Игоревна прожила ровно год. Её очень хорошо приняли, устроили на квартиру, заняли в текущих репетициях. Открылось и одно существенное обстоятельство, послужившее толчком к предложению И.: его жена, ведущая актриса труппы, собиралась уходить от сильно пьющего мужа и переезжать в модный московский коллектив. Именно поэтому И. срочно подыскивал замену взбалмошной супружнице, а Мария Игоревна и подходила ему — и по типажу, и по темпераменту, и, как тогда почти всем казалось, по таланту.

Но в Москве не заладилось, или у И. разыгралась язва, много пить стало невозможным, семейный мир быстро восстановили, и Мария Игоревна оказалась не у дел. Год она проболталась в прославленных стенах, освящённых именами великих актёров прошлого, но так ни разу не вышла на сцену.

В конце сезона она подала заявление об уходе, уехала обратно в провинцию, где её помнили и ждали. Марию Игоревну тут же приняли в труппу и даже восстановили популярные постановки с её участием.

В день отъезда на родину Ленинград заливало тёплое солнце. На голубом небе не было ни облачка, только-только прошёл вежливый дождь, и дворцы, умытые, чистые и благородные, блестели орденскими планками окон.

12.

Казалось, она практически ничего не потеряла, кроме года простоя и очередного звания, которое даётся за выслугу лет на одном месте…

Тем не менее история с Ленинградом надломила что-то внутри организма актрисы, она уже не могла более существовать так, как раньше, — в режиме лёгкого, победного, ничем не сдерживаемого полёта. С тех пор у неё перестало получаться жить в театре и вне его пределов.

Нет, её по-прежнему считали украшением труппы, вовремя дали звание заслуженной, постоянно вспоминали героическое прошлое... Но в новых постановках почти не занимали. Теперь у Марии Игоревны остались воспоминания и три небольших роли в умных спектаклях. Интеллектуальность их заключалась в том, что шли они не чаще одного раза в месяц.

Но, чу! Хватит о прошлом. Хватит о неприятном. Сегодня ведущая актриса Большого Академического Чердачинского Театра Драмы Мария Игоревна начинает новую жизнь! Тем более что вечером позвонила ей партнёрша по Теннеси Уильямсу Геля Соколова-Яснова, уже много лет подряд страдающая последней стадией булимии, и, жуя в трубку (булка с маком), рассказала захлебывающимся голосом о том, что нынче худрук обещал вывесить распределение ролей на “Вишнёвый сад”, отчего сердце ведущей актрисы запело сладкой истомой в предвкушении главной роли — ибо меньше, чем на Раневскую, она не согласна!

Так и знайте.

13.

Тут всё сходилось. Поскольку ролей (даже вводов) Мария Игоревна не получала несколько лет, худрук (как рачительный хозяин) не мог забыть о том, что у него простаивает такая замечательная актриса.

Во-вторых, Раневская — это же она, красивая, страдающая героиня. О, мой дом, о, моя молодость, счастье моё, прощай…

В-третьих, ну кто ещё, если честно, в нашей коллекционной (передразнивала она любимые слова завлита) и избыточной труппе способен сыграть трагедию стареющей, но ещё молодой, ей-ей, ещё молодой аристократки. Главным козырем Марии Игоревны, ещё со времён первого (победного) пришествия в Большой Драматический, были роли странных женщин с нервной фактурой и изломанной психикой: что твоя Раневская…

В театре Мария Игоревна теперь бывала редко: лишь в дни своих спектаклей, то есть раз в неделю. Чуралась она суеты, актёрских отношений, чужой занятости, пустопорожних разговоров… Поскольку ролей (даже вводов) она не получала вот уже приличное количество времени, успел у неё сложится ритуал. Готовиться к очередному выходу на сцену Мария Игоревна начинала за сутки: становилась требовательной и рассеянной, не переносила чужого общества, мысленно проходила все мизансцены, сначала в том порядке, как они возникают на сцене, а после, для разминки памяти, в произвольном… Пройти рисунок роли она должна раз пять, а то и шесть. Чтобы вспомнить нюансы и слова, чтобы автоматизм знания помогал ей на сцене и не уносил лишних сил.

На следующий после спектакля день Мария Игоревна шла на почту, забирая в абонентском ящике (почтовым, в подъезде, она не доверяла, жгли их часто) накопившиеся за неделю газеты — “Чердачинский рабочий”, выписываемый в память о покойных родителях, и свою профессиональную “Культуру”, которую прочитывала от первой полосы до последней. Начиная с некрологов и списка сообщений о присвоении званий очередным актёрам. Находила в нём коллег по работе в театрах Курска, Новосибирска или Воронежа, где начинала совсем молодой, равномерно расходуя радость между знакомыми и незнакомыми фамилиями.

14.

Но сегодня, несмотря на то, что её спектакли не шли, а зарплату не давали, Мария Игоревна решила выбраться в город. То есть в театр, да. Кое-как досидела до утра, тем более что утром телевизор показывает особенно глупые передачи, выскочила на трамвайную остановку, смешалась с людьми (уже давно оставив надежду, что горожане станут узнавать в ней актрису).

Кажется, сегодня она впервые почувствовала: зима повернула на убыль: избыток влаги щекотал ноздри, казалось, что за ближайшим поворотом плещется море.

Помпезное здание театра воткнули в город ещё при советской власти, поставив посредине холма, возле главной площади, выложенной брусчаткой, там, где роза городских ветров, круглый, массивный. В его плавных, закругляющихся коридорах всегда темно, так как по проекту в коридорах этих нет окон.

Ворвалась на вахту, словно фурия, намеренно не стала застревать перед расписанием, там, где вывесили распределение и толпился народ: не это царское дело, да и очки запотели. Тем более, что есть в этой беспомощности (зайдёшь с мороза и не видишь ничего) тихая унизительность.

— Я тебя в упор не вижу, — сострила Мария Игоревна, сослепу налетев на кого-то.

В труппе у неё была репутация высокомерной и неприступной штучки: на контакт Мария Игоревна (спина изящная, как венский стул) шла с трудом, всегда чётко обозначая дистанцию. В театре таких не любят.

Прошла по коридорам, внутренне собираясь перед разговором с художественным руководителем, бессменным главным режиссёром, седым и возвышенным Лёвочкой.

Перекрестилась перед дверью его кабинета и шагнула внутрь, словно бы в горячую, слегка подслащённую воду.

15.

Лёвочке было около восьмидесяти, но театр по-прежнему держался на его вменяемости: голова худрука работала, как компьютер последнего поколения, а спектакли вызывали повышенный интерес у столичной критики. Несмотря на страшный недуг (в борьбе с ним Лёвушка всю жизнь хоронил одного недоброжелателя за другим) и вполне понятные возрастные проблемы. Седая шевелюра, острый взгляд: худрук сканировал посетителей мгновенно, наперёд зная, кто за чем пришёл.

— А, Машенька. — Лёвушка энергично раскинул руки: только кожа, вялая, в слоновью складку, выдавала его недюжинный возраст. — Что-то ты редко ко мне заходишь… Ты же знаешь, как я тебя люблю… У меня к тебе особое отношение…

Лев Семёнович не лукавил: он действительно относился к заслуженной артистке России по-особому. Точно так же, впрочем, как и ко всем остальным артистам, техническому и обслуживающему персоналу, вплоть до дворника и уборщицы, трём сотням душ, работающим здесь, его на всех хватало.

— Теперь, Лев Семёнович, буду заходить чаще. — Мария Игоревна картинно вздохнула: “Гамлет”, Гертруда, второй акт.

В театре она снова начинала чувствовать себя великой актрисой.

— Откуда же вы все всё знаете?

— Лев Семёнович, приказ с распределением уже висит…

— Правда? — Седые брови взлетели. — А я уже и забыл. Столько дел, Машенька, столько дел. С каждым днём всё труднее и труднее с финансированием, директор уже с ног сбился. Да что я говорю…

Лев Семёнович горько махнул рукой. У него было два диплома, закончил он не только режиссёрское, но ещё и актёрское отделение театрального института.

— Ну, что, Лев Семёнович, — Мария Игоревна набрала в лёгкие воздуха. — Даёшь Раневскую? На другую роль я сегодня не согласная…

Лев Семёнович поскучнел, схватился за телефонную трубку.

16.

— Что они там себе думают? — закричал он неожиданно сочно в телефон, хотя звонка вроде бы не было. — Совсем совесть потеряли? — И бросил трубку на рычажки.

В дверь тут же просунулась сморщенная физиономия завтруппой с немым вопросом в выцветших глазах.

— Ты представляешь, — закричал Лев Семёнович мимо Марии Игоревны своей помощнице. — Моргулка снова наехала на наш театр. Написала в своей газетёнке, что наша прима Скороходова умерла в полной нищете… Распродавала перед смертью последние вещи…

Завтруппой задохнулась от возмущения, просунув свою физиономию ещё дальше в кабинет.

— Быть такого не может, Лев Семёнович, — с готовностью запричитала она. — Ведь я носила ей яички. Варёные, крутые и в мешочек… А она всё отказывалась, говорила, что отравленные… что ей ничего от нашего сратого театру не надоти.

— Ну, конечно… — ребёнком задрожал, заобижался Лев Семёнович.

А Мария Игоревна едва сдержалась: она из помреженых рук тоже бы ничего не взяла: известная сплетница и склочница была эта завтруппой.

А ещё Мария Игоревна подумала, что за ней-то точно театральные ходить не станут: сейчас-то уже почти забыли, а что будет, когда она не сможет выходить на сцену и её, уже сейчас пенсионерку, спишут окончательно и бесповоротно?!

— Нет, Мария Игоревна, — режиссёр сделал вид, что снял все возможные маски, и заговорил серьёзным, немного усталым тоном. — Никаких Раневских. Нужно трезво относиться к своему возрасту.

Сказал, как отрезал.

17.

Мария Игоревна понимала: спорить бесполезно. Распределение уже подписано и вывешено. Раневская назначена. И, кажется, я даже знаю кто.

Максимум, который я могу вам дать, учитывая то, что вы уже давно сидите без работы, — смягчил интонации Лёвушка, — это Шарлотта Ивановна.

— Гувернантка? — Мария Игоревна задохнулась.

— И ещё. — Худрук, видимо, решил вывалить всю неприятную информацию разом. — На роль Елизаветы из “Марии Стюарт” мы вводим вам в параллель жену Полтавского. Она недавно перевелась из Самары, ей нужны роли…

— Но ведь “Мария Стюарт” идёт раз в месяц. — Мария Игоревна мысленно начала искать сигареты. — Впрочем, как и все мои спектакли…

— Значит, теперь вы будете выходить на сцену в “Марии Стюарт” раз в два месяца. Хотя особенно переживать не стоит: вы будете заняты в такой роли. “Вишнёвый сад” — мечта любой актрисы, вы же знаете…

Мария Игоревна молча попятилась к двери. Молча вышла.

18.

— Специально для вас я вставил в конце первого акта большую сцену разговора Шарлотты с Фирсом, которую Станиславский у Чехова просто выкинул, — крикнул ей вслед Лёвушка, но она его не слышала.

Испорченное настроение давило на грудь, на переносицу, першило возле глаз, так что казалось, будто в коридорах театра стало ещё темнее. Мария Игоревна пошла почти наугад.

Голову долбит несколько случайных мыслей, бегающих по замкнутому кругу. Цитаты из старых ролей, всплывающих время от времени вне авторства и пространства. “Всё о нём, о Гегеле, дума моя боярская…” “И каждый вечер в час назначенный…” И бег этот схож с ночном приливом, когда чёрная влага истоков затопляет пустой песчаный пляж.

Последующие эпизоды дня выхватываются сознанием, точно высвеченные софитом отдельные мизансцены погружённого в кромешную мглу фантасмагорического спектакля. “Бал манекенов”, где она, сопливая дебютантка, выходила в массовке, или “Зойкина квартира”, которую поставили без неё и куда она вводилась после позорного (ну, конечно, позорного) возвращения из Ленинграда.

Мария Игоревна осознаёт себя то на пятом этаже, в бухгалтерии, где ей, члену профсоюза, выдают проездной билет, то в театральном буфете со стаканом мутного какао. Окончательно сознание возвращается в кабинете завлита, длинного и худого молодого человека с армянским именем Галуст и вечно воспалёнными глазами, с болезненным румянцем.

Из окна его кабинета видна дорога к элеватору и телевизионная вышка с красными огоньками на самом верху. Вокруг театра так много снега, что, кажется, не растаять ему никогда, лежать тут вечно.

19.

Ещё надо отметить: окна в театре построили опасными: начинались они от самого пола и наводили на постоянные мысли о самоубийстве. А от батареи отопления, возле окна, шла мощная волна тепла. Хотя вообще-то в коридорах здесь было всегда холодно, а на сцене царили чудовищные сквозняки.

— Вы знаете, — говорит ей Галуст, немного шепелявя, — я очень рад, что наш дорогой Лев Семёнович снова взялся за Чехова. Потому что нашему театру противопоказана современная пьеса. Потому что спектакли по новодельным текстам выказывают нашу внутреннюю пустоту: то есть что мы есть фабрика искусств, обязанная выдавать сколько-то там премьер в год.

Его куцый пиджак обсыпан перхотью, вечный мальчик за тридцать, днём и ночью думающий о “новых формах”, воспалённо любящий сценическое искусство. Когда-то Галуста прятали в театре от армии, потому что мальчик, несмотря на неестественно большой рост и богатырский размер обуви, по-прежнему ходил под себя.

Мария Игоревна знала его маму, известного в городе педиатора, крикливую толстую тётку, уехавшую потом в Израиль, так и не дождавшись, что её великовозрастное дитя женится и заведёт для неё игрушечных внучат. Но сын женился на театре, наотрез отказавшись ехать вместе с драгоценной мамочкой на историческую родину, в гарантированную, как всем театральным казалось, сытость. Проявив неожиданную твёрдость характера.

20.

Мария Игоревна смотрела на Галуста и гадала: продолжает ли он писаться, как раньше, или исправился. Завлит, кажется, догадывался, что всё театральное население знает его постылую тайну, отчего всё время краснел и сутулился, предпочитая разговоры на отвлечённые, абстрактные темы.

— Понимаете, Мария Игоревна, когда мы ставим классику, то легко можем сойти за охранителей культурного наследия. Мы же не современный театр, по способу существования наших актёров, по оснащённости сцены… поэтому и должны превращать минусы в плюсы… Поэтому лично я, — горячился Галуст, точно его спрашивали, — всегда против постановки современных текстов…

Она чувствовала к этому переростку едва ли не материнские чувства и легко бы сейчас его пожалела, если бы не транс, в который она со сладострастием погружалась всё глубже и глубже.

— Скажите, голубчик, — оторвалась от тягостных раздумий Мария Игоревна (в немытом окне щебетали синички: весна идёт, весне дорогу!), — я ещё не видела распределения. Правильно ли я поняла, что Раневскую будет играть наша драгоценейшая Танечка Лукина?

Галуст оценил всю деликатность момента. Татьяну Анатольевну Лукину, главную героиню, в театре не любили (справедливости ради добавим: никто в труппе не вызывал у коллег особенно трепетных чувств, в каждом виделся потенциальный конкурент), особенно после того, как Лукина удачно вышла замуж за серьёзного бизнесмена, заезжавшего за ней после спектаклей на белом Мерседесе. Поэтому поспешил успокоить обиженную артистку.

— Нет, что вы, на Раневскую в очередь поставили Хардину и Потапову…

— Вот как, — Мария Игоревна не ожидала такого поворота: Хардина и Потапова происходили из оппозиционного Лукиной лагеря. В том числе и по возрасту.

— Конечно, первоначально Лев Семёнович предложил роль Раневской, о которой мечтает каждая актриса, госпоже Лукиной, — тут Галуст закатил глаза и сделал паузу, — но вы представляете, эта барыня не захотела играть на малой сцене: ей там, видите ли, места, простору маловато. Разгуляться негде…

— Понятно, — сглотнула новую обиду Мария Игоревна.

21.

В дверь постучали, зашла энергичная завпост и без всякого предупреждения, без здравствуйте, с ходу заголосила.

— Ну, что, подписал главный?

— Нет ещё, — отчего-то сильно смутился Галуст.

— Вы представляете, — обратилась заведующая постановочной частью к Марии Игоревне в поисках сочувствия. — Никак не хочет списывать спектакли, тянет и тянет волынку… А мне же их, декорации эти, ну, просто хранить негде. Все хранилища перегружены, жду, когда пожарники вот-вот перекроют мне кислород…

— А что списывать-то?

— Ну, где у нас самый большой и неповоротливый станок? — Завпост, руки в боки, встала, гордая и непокоренная. — В “Страданиях”, разумеется. Художник наворотил, ни хранить, ни на гастроли вывезти невозможно.

— Как “Страдания”? — переспросила Мария Игоревна, игравшая в этом спектакле свою единственную главную роль. Чего завпост, отвечавшая за подготовку и эксплуатацию декораций, знать не могла: не её компетенция.

— А вот так. Мне с этими “Страданиями” — одни страдания, — попыталась пошутить она, не вникая в тонкости творческих отношений. — Короче, как подпишет, найти меня по мобильнику.

И, не дождавшись ответа, хлопнула дверью.

— Вот так. — Галуст смущённо развёл руками.

Мария Игоревна сидела оглушённая, и перед ней качалась на невидимых ниточках пустота. Вот тебе и новая жизнь: в один день она лишилась главного спектакля, пролетела мимо роли и узнала о назначении в параллель конкурирующей партии. Ничего себе ириска, хоть в театр не приходи.

— Интересно, какой сегодня день недели? — ни с того, ни с сего спросила она Галуста.

Тот пожал плечами: до этого ли им всем теперь?!

— Ну-ка, включи трансляцию…

В каждом театральном кабинете висел радиоприёмник с внутренней связью. Если добавить громкость, можно слышать происходящее на сцене. Очень удобно: к выходу своему не опоздаешь, а помреж, если что, легко отыщет тебя в любом закоулке.

Галуст включил радио, по кабинету зашуршал надсадный шепот Хардиной, главный признак авангардно придуманной “Медеи”.

— Ага, значит, пятница…

Мария Игоревна сломала в пепельнице недокуренную сигарету, улыбнулась завлиту надменно, почувствовала приступ чудовищной духоты, дурноты. На улицу, на волю, на ветер!

Немедленно!

22.

Театр зависал над центральной частью города, как сторожевой замок. По широкой, занесённой снегом аллее (сугробы в человеческий рост) Мария Игоревна прошла к центральной площади, где каждый год выстраивали новогодний ледяной городок. Никчёмное удовольствие… Дурацкий город, дурацкий театр, дурацкая площадь.

Мимо бегали разгорячённые дети, статно вышагивали вонючие лошади, мотались и скрипели, обветривая лица, карусели. Дешёвые радости большого города. Леденцы на палочке.

Между тем в воздухе разлито предчувствие весны, не дающее скукожиться или замёрзнуть. Стало легче. Тошнота отступила.

За свою жизнь Мария Игоревна поменяла четыре фамилии. Первую ей дала при рождении мама, второй наградил отчим. И чтобы отделаться от неё, она сразу же после свадьбы взяла фамилию мужа, когда же он умер, придумала сценический псевдоним, с ним теперь и жила, путалась в многочисленных фамилиях безбожно, потому что ни одну из них так и не решила считать своей.

Люди вокруг суетились, бегали по делам. Так странно чего-то хотеть, покупать новую мебель: зачем? Ведь скоро всё обязательно кончится… Конец света наступает буднично и незаметно, как антракт в премьерном спектакле.

В конце концов, ну, не корову же у неё отняли, подумаешь: театр… Надуманные, ненатуральные сущности. Если со стороны посмотреть, то ничего понять не возможно: с жиру, что ли, люди там бесятся? Заложники собственных страстей, продаваемых под маркой талантов. Объяснить действительно нельзя, это же как проклятье. Рассудочная пропасть.

Она шла и думала, что в ней, в её очертаниях и характере, ворочается совершенно другой человек — покойная мама. И чем старше становится Мария Игоревна, тем активнее идут преобразования, исподволь заставляющие её поступать так, а не иначе.

Впрочем, это отдельная тема.

23.

Мария Игоревна не стала ломиться в переполненный трамвай (рабочий полдень), решила пройтись пешком, тем более что “в город” она выбиралась крайне редко.

А “в город”, ну да, и значило — в театр, в центр, где меньше безликих людей, нет типовой застройки, и глаза отдыхают на ухоженных уголках.

После возвращения из Ленинграда театр дал Марии Игоревне небольшую квартирку в одном из спальных районов, в самом начале северо-запада, на остановке (новые районы у нас даже не улицами, но остановками измеряются) “Красного Урала”. Там, где Комсомольский проспект окончательно выравнивается, превращаясь в уходящую за горизонт магистраль, с двух сторон застроенную одинаковыми многоэтажками.

Мария Игоревна не роптала, напротив, считала: ей повезло категорическим образом, могло ведь быть и хуже: многолетнее общежитие для семейных на заводской окраине, например. Это для неё Лёвушка постарался, поднял актрисе боевой дух, сломленный столичной неудачей.

Более того, позвонил своему столичному приятелю, могущественному номенклатурному режиссёру, который испортил бабе жизнь, и кричал ему в трубку: “Ты понимаешь, Игорь, какое ты говно!”

Об этом потом много шушукались в круглых коридорах, слухи ходили самые разные. И она никогда не забывала о красивом жесте Лёвушки — не только принял предательницу обратно в труппу, но и выхлопотал ей квартиру (год тогда для театра случился юбилейный, и академической драме выделили пару ордеров), хороший всё-таки мужик. Или, как теперь принято говорить, неоднозначный.

24.

Было, впрочем, ещё одно обстоятельство, которое Мария Игоревна старалась не вспоминать, потому что и так всегда о нём помнила и постоянно переживала.

История переезда в Ленинград совпала со смертью мужа. То есть они должны были вдвоём туда ехать и даже от всемогущего столичного режиссёра получили добро на совместный переезд и трудоустройство. Но муж скончался в одночасье, ушёл, как праведник, тихо, во сне, никого особенно уходом не озадачив. Без особых причин и предвестий, так же незаметно, как и жил. Он был актёр милостью божьей, высокий, красивый мужик, нежный и ранимый. Вместе с ним она полжизни моталась по театрам страны стойким оловянным солдатиком, пока не осела здесь, в тихом центре империи.

А потом приглашение переехать в Ленинград и ощущение того, что жизнь только начинается, ты покидаешь тесный и промозглый тамбур, вступаешь в освещённые тысячами огней хоромы. Где вечный праздник и вечная молодость. Но ничего этого не случилось: муж умер, карьера сломалась, словно Мария Игоревна была в чём-то виновата — перед мужем, перед театром, перед всем этим большим и равнодушным миром, который качается на невидимой леске и может в любой момент рухнуть в невидимую пока что пропасть.

25.

Она шла по центральной торговой улице Чердачинска, мимо купеческих особняков с резьбой, снова ставших купеческими же, месила серый снег старыми сапогами, думала тяжёлую думу, в тысячный раз пережёвывая набившие оскомину воспоминания, из которых давно выветрилась горечь.

Значит, сон про собак оказался в руку… Мария Игоревна ничего не ждала от жизни в тамбуре, понимала, что история её медленно истончается, когда-нибудь она более не сможет выходить на сцену. Тогда она закроется в оклеенной моющимися обоями квартирке, превращая её в берлогу смерти, в склеп.

Это и казалось самым страшным: неизбывность обстоятельств. Одни и те же лица, один и тот же круг обязанностей, несложных обязательств. Открытки к праздникам, редкие телефонные звонки, аванс и расчёт, пенсия, кстати. Ну, и всё далее и далее отодвигающийся от неё театр.

И никакой перспективы: словно доисторическое насекомое в янтаре, Мария Игоревна застыла в бальзаме поздней зрелости, некогда переполненная соками, до времени увяла, так и не придумав, как растратить красоту своей необычной и тонкой натуры.

Когда думаешь о собственной судьбе, то неудачи и поражения концентрируются в снаряд необычайной твёрдости. В свинцовую пулю. И вот уже невзгоды и тяготы кажутся неподъёмными, непереносимыми. Однако в жизни все они существуют ином, разреженном, агрегатном состоянии, проходят фоном, не более того. Их легко можно не замечать, не учитывать.

На самом деле так ведь живут практически все. Главное — себя не жалеть, не думать, что ты — жертва несправедливости или обстоятельств. Только так, кажется, сегодня и можно выжить.

26.

Через какое-то время Мария Игоревна добралась до родного квартала. Ветер играл мусором, по небу бежали маленькие облака. Идти домой не хотелось: ещё успею. Толкнулась в гастроном, но там — перерыв. Возле стеклянных дверей бабки семечками торгуют, проявляя частную инициативу. Походя пробормотала с горечью сквозь зубы:

— Всю страну заплевали!

— И что это за страна такая, что её так заплевать легко? —

нашлась торговка в замусоленной фуфайке.

— Да, вот раньше-то порядок какой был… — зачем-то

вставила другая, с сигаретами и спичечными коробками (рубль штука) на поддоне.

Мария Игоревна махнула на них рукой. Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч… Всё ж таки она — актриса, с бабульками у магазина спорить — последнее дело. Старость это, вот что. Критичнее надо относиться к возрасту.

В арке встретила соседку по лестничной клетке — Макарову. От нечего делать пригласила её, полузнакомую, в гости: ещё со времён мужа, когда жили все в куче, осталась привычка: готовить больше, чем можно съесть за раз. Возможно, чтобы подчеркнуть: да, ни в чём не нуждаемся, искусство кормит. “Как на Меланьину свадьбу…” — смеялся покойный супруг над большими сковородками и гигантскими кастрюлями, теперь неделю стоявшими в холодильнике.

Действительно, тогда некогда было готовить: репетиции, спектакли, съёмки на областном телевидении. Всё это казалось важным, первоочерёдным. А ушло безвозвратно, как в песок, будто и не существовало вовсе, стало совершенно ненужным. Нет и не надо, не очень-то и хотелось.

Ушло, а привычка осталась. Неловкая Макарова сказала, что придёт, как только уложит мужа спать. Бедняжка, мается одна… После того, как с мужем её случился этот страшный случай… Бр-р-р. Все под Богом ходим.

Мария Игоревна зажмурилась. Потом собрала волю в кулак, решила прогуляться до почты. Решила нарушить установившийся график: гулять, так гулять. Хотя спектакля не было ни сегодня, ни вчера. Ни завтра.

Воевал — имеешь право постоять у стройки бара.

27.

Почтовое отделение совсем крохотное: негде повернуться (половину отрезали под недавно открывшийся магазин). И если возле стойки образуется очередь, то вся она не помещается внутри, выходя в стеклянный предбанник, где есть ещё одна дверь — в сберкассу. На почте приятный запах сургуча, песчаного цвета мебель, сработанная вообще-то грубо. Но здесь, на своём месте, все эти шкафы абонентских ящиков и полочки для раскладывания газет выглядят умильно, даже уютно. Из другого времени.

За стеклом — всё время одна и та же старушка — седая, аккуратная мышка в синем халатике, с добрыми глазами. Обычно, когда сталкиваешься с такими приятными, умиротворёнными людьми, начинаешь жалеть, что они занимают слишком незначительную должность, от которой мало что зависит.

Вообще, Мария Игоревна обычный народ не слишком жалует: это же всё — публика, которая приходит на её спектакли, видит её во всей красе и полёте, а потом не узнаёт на улице.

Некоторых художников анонимность только вдохновляет. И провинциальный театр сполна даёт таким людям реализовать свою безымянность. Переехав в Ленинград, Мария Игоревна поначалу тоже упивалась неузнанностью и полуанонимностью. Позже это её даже мучило, а потом, когда стало судьбой, отпустило и больше не тревожило.

Впрочем, мышка-норушка являлась редким исключением из правил: она знала, где служит Мария Игоревна, всегда активно узнавала её и активно радовалась, хотя ничем особенно обязана актрисе не была и контрамарок требовать никогда бы не додумалась. Просто, видимо, сохранилась хорошим человеком.

Мария Игоревна тоже всегда улыбалась почтальонке, чувствуя себя едва ли не Анной Андреевной Ахматовой. Очень, между прочим, ценное для самоощущения, чувство. Не за ним ли она, униженная и оскорблённая, сегодня и отправилась в почтовое отделение № 138?

28.

Старушки толпились в ожидании пенсии. Толкаться с ними Мария Игоревна не стала, сразу же прошла к своему абонентскому ящику, открыла его и вытащила газеты — очередной номер “Культуры” и пачку одноразового “Чердачинского рабочего”. Газеты остро пахли свежей печатью, мазали руки краской.

Между газет она увидела письмо — в простом конверте без картинок и обратного адреса. Имя получателя тоже написано не было, только адрес — номер почтового отделения и номер абонентского ящика.

Мария Игоревна удивилась, подумала, что очередные счета, отошла к замызганному стеклу витрины, неторопливо надорвала конверт. Нет, оказалось, что это не счета, но письмо, адресованное ей.

В нём неизвестный мужчина признавался в любви. Он писал, что видит её редко, не чаще одного раза в неделю, а вот подойти и открыться не хватает силы духа. Хотя когда-нибудь, возможно, он наберётся мужества и сделает первый шаг. Или же покончит с собой.

Но пока он только лишь решил обратить на себя её внимание. Из-за чего Марии Игоревне снова стало не хватать воздуха, и она потянулась к сумочке за сигаретами.

Вышла на улицу, прикурила, глубоко затянулась, прищурилась (солнце светило совсем уже по-весеннему) и снова жадно перечитала коротенькое послание.

29.

Здравствуй, дорогая моя, любимая моя!

Вот наконец-то я решился написать тебе это письмо. Даже и не знаю, с чего начать, мысли путаются у меня в голове… Просто я очень сильно полюбил тебя, всем сердцем и душой. Не знаю, как ты отнесёшься к этому факту, обычно ты не обращаешь на меня никакого внимания. А моя застенчивость не позволяет мне сказать тебе об этом открыто.

Хотя когда-нибудь я наберусь наглости и скажу тебе о своих чувствах. Хотя ты такая красивая и недоступная. Или сделаю что-нибудь над собой, я не шучу. Ты даже не представляешь себе, как я боюсь услышать твой отказ. Поэтому, узнав твой адрес, пишу тебе для того, чтобы привлечь внимание к своим чувствам. Чтобы ты хотя бы привыкла к ним.

Милая моя, если бы ты знала, как ты нужна мне и какие сильные чувства я испытываю каждый раз, когда ты приближаешься ко мне. И даже если ты проходишь мимо меня, не обращая на меня никакого внимания, я ещё долго не могу прийти в себя, сердце моё колотится так бешено, словно бы хочет вырваться наружу.

Дорогая моя, что мне делать? Как мне быть? Я потерял сон и аппетит, ты нужна мне, как хлеб, как вода, как воздух. Ты самая большая ценность моей жизни. Пойми меня…

Только три раза в месяц я вижу тебя… Так что до встречи, которая должна быть у нас с тобой на этой неделе, как и потом, на следующей неделе, когда я подойду к тебе и обниму тебя, прижму к себе и скажу: “Как же всё-таки я люблю тебя, любимая…”

Глава вторая. Для тех, кому за тридцать

1.

Дело в том, что Макарова у себя кризис среднего возраста обнаружила. Ширококостная, ренуаровского типа (выцветшие глаза, выцветшие волосы, трикотажная кофта на пуговицах, веснушки, про которые мама говорила, что это дочку ангелы расцеловали), Макарова сидела на кухне, разбирала груду писем, думала о приятном. Вдруг увидела рыжего таракана, сосредоточенно (как собака улицу) перебегавшего столешницу.

— Здравствуйте, девочки, — сказала Макарова горько, хотя половая принадлежность прусака никак особенно не проявлялась.

До этого дня Макарова сильно гордилась чистотой в квартире: ни соринки, ни пылинки, ни одного насекомого. Особый пунктик у неё на сей счёт имелся. И вдруг такое... Это же просто ЧП: чужие рядом! Привычный образ мира рушился на глазах.

Круглая дата стукнула Макаровой пару месяцев назад, но она всё ещё никак не могла привыкнуть к новому состоянию, диктуемому возрастом. Даже думать на эту тему казалось сложно, тягостно, почти невозможно.

— Блин, — Каждый раз говорила Макарова, глядя на себя в зеркало, и хваталась за голову. Волосы казались ломкими и сухими.

Она любила ощупывать собственное лицо: представлять точную форму черепа, с его буграми и неровностями, краешком пальца обводила край глаза: на ощупь кость здесь казалась ребристой, исследовала хрящ носа. Всё время старалась понять, как же выглядит её голова, лишённая кожи и мышц. Как будет выглядеть.

Убив лазутчика, Макарова ретировалась с места преступления. Подоткнула одеяло спящему мужу, включила компьютер, стоящий на полочке в углу спальни.

2.

Больше всего на свете Макарова любила симметрию, чеснок и читать вслух.

Мужа она, конечно, тоже любила, но меньше, чем острые блюда или равновесие, а после того, как, попав под легковой автомобиль, он оказался парализован (теперь работали лишь слабые руки), любовь начала активно испаряться. Как спирт из аптечной склянки, которую забыли закрыть крепкой пробочкой.

Макарова не видела, как же всё это произошло. Ей позвонили, позвали в больницу к бессмысленно лежащему мужу. Он очень любил слушать музыку на ходу, втыкал в уши затычки от плеера, настраивался на какую-нибудь радиостанцию, бежал по делам. Ничего не видя вокруг, дурилка картонная. Отбегался. Теперь даже говорить не может.

Когда муж дембельнулся, из-за жёстких солдатских сапог на пятках у него наросла толстая, многослойная мозоль. Когда она треснула, Макарова взяла инициативу в свои руки: каждый вечер перед сном она натирала пятки мужу чесноком. Через неделю натоптыши стали сходить слоями, оголяя розовое младенчество. Вечерами Макарова любила вот так сидеть у мужа в ногах, ковыряя и отрывая отмершую кожу.

Хлопья эти заманчиво пахли, и Макарова пристрастилась их есть. Сначала она, немного стеснялась себя, пробуя кожу только на зубок и выплёвывая, а потом уже жевала их, точно смолу, точно так и нужно. Закончив процедуры, заворожёно слушала организм, в котором плоть мужа переваривалась и впитывалась в её кровь, радостно чувствуя всевозрастающую нежность к супругу.

И ещё Макарова много курила.

3.

Пока компьютер загружался, Макарова думала, всё дальше и дальше отдаляясь от места собственного проживания.

Она любила мечтать, придумывая разные обстоятельства, из которых выпутывалась, выходила победительницей и богачкой. Фантазии разворачивались перед ней, словно ковровая дорожка, будто бы полнометражный фильм, растягиваясь часа на два или даже три.

Но теперь Макарова не дрейфовала внутрь умозрительных складок, а пыталась понять, откуда у неё на кухне взялся таракан. И, конечно же, в первую очередь подумала о соседях.

За одной стеной у неё жила арфистка Полежаева, за другой — актриса драматического театра. Сплошная богема. Обе были ухоженными, аккуратными дамами, а, главное, судя по фигуре, ели мало. И, скорее всего, жили в одиночестве.

Впрочем, тут Макарова ничего конкретно сказать не могла, так как если к актрисе испытывала симпатию и даже время от времени разговаривала возле подъезда, то с арфисткой Полежаевой, с утра до ночи терзавшей бедный инструмент, она только сухо здоровалась, встретившись в подъезде.

Других соседней она не знала. Хотя был ещё один сосед, которого Макарова постоянно слышала. Но не видела, ибо принадлежал он уже, скорее всего, соседнему подъезду. Спальни их, видимо, находились рядом или же одна под одной.

Вечерами Макарова частенько слышала методичное поскрипывание его панцирной кровати: значит, к соседу снова пришла его женщина.

4.

Макаровой очень хотелось узнать, как любвеобильный сосед выглядит.

Облик его зависел от настроения. Иногда он выглядел, как лысеющий ИТР с печальными, ввалившимися глазами; порой, как усатый грузин с испепеляющим страстью взглядом. А то — дико похотливым карликом из будочки “Срочный ремонт часов”.

Один раз Макарова даже чуть было не отправилась на него поглядеть, придумав поймать соседа возле почтовых ящиков. Услышала хлопнувшую за стеной дверь и побежала надевать шаль, да раздумала.

Ну, хорошо, допустим, они действительно встретятся, и что она тогда ему скажет? Про звуки за стеной? Ведь вопрос получается очень интимный и непростой.

— А я слышу, как вы там у себя с вашей женщиной любовью занимаетесь… — Так, что ли?!

Ну и посмотрит он на неё, как на дурочку из переулочка. И что дальше?! А того хуже, буркнет, типа:

— Ну и слушай дальше… — И вперед, по ступенькам вниз, заре навстречу.

Или с ходу интим предложит: у такого-то мужика не заржавеет. Неспокойная я, успокойте меня… Дело в том, что после того, как муж попал под колесо, у Макаровой возникли некоторые трудности. По женской линии. В общем, понятно какие.

Раньше-то всё это у них с супругом происходило часто, каждый день практически, вот организм и привык к определенному ритму. Ему же, организму, не объяснишь причины отсутствия любви да ласки, а ему возьми, вынь да положь сколько-то оргазмов в неделю.

Компьютер давно загрузился, а Макарова сидела, уставившись в одну точку, жевала губами воздух. Монитор смотрел на неё, не мигая, требуя проявления активной жизненной позиции.

5.

Вздохнув, Макарова пошла на кухню, оттягивая момент встречи с прекрасным. Дело в том, что вот уже несколько недель Макарова следила за увлекательной сетевой игрой, активно разбухающей вширь и вглубь на одном из интернетовских сайтов.

На кухне Макарова придирчиво осмотрела углы, в которых обычно скапливается отрицательная энергия, залезла во все щели возле плиты и раковины, и даже в импровизированный шкафчик под подоконником заглянула. Тараканов, слава богу, нигде не было. Их мелких, пакостных следов — тоже. Макарова ещё раз вздохнула, на этот раз более радостно. Открыла форточку.

Можно и покурить. Как если нынешнее отсутствие насекомых — её, Макаровой, заслуга. А почему нет?! Разве не она убивается тут, наводя стерильный практически порядок?! Один светлый линолеум на полу отмыть чего стоит. А посмотрите, в каком порядке у неё раковина и плита, хоть в рекламном ролике показывай.

Макарова достала из холодильника соевый соус, налила его в плошку, туда же мелко покрошила несколько чесночных долек. Это, вместе с куском свежего хлеба, и составляло её любимое лакомство: сидя за компьютером, она обожала жевать хлеб, макая его в остро пахнущую смесь.

Ведь чем острее, тем лучше; а лучше всего забить рот чесноком, влить туда соевого соуса, да так, чтобы перехватывало дыхание и экран монитора запотел.

6.

Однажды, забежав в кафе “ИГО”, что на Большом Бульваре, рыхлая, нечёсанная Макарова случайно подслушала разговор про тайное общество, собирающееся здесь по нечётным пятницам каждого месяца. Устроено оно было на манер масонской ложи и состояло из людей ярких и разнообразных — из богемы и деятелей, занимающих важное место в общественной жизни города.

Две очаровательные девчушки нимфеточного возраста щебетали, пытаясь привлечь внимание окружающих про союз, начертавший на своём щите вензель “ЖЖ”. По всему, цели у этого сообщества выходили самые благородные, можно сказать, филантропические: помощь членам “ЖЖ” в устройстве на работу и в продвижении по службе, помощь в личной жизни и решении квартирного вопроса.

Макаровой всё услышанное показалось маловероятным: чего, какой корысти ради две соплюхи яркой наружности ведают сокрытыми пружинами городского хозяйства?! Кричат о чужих тайнах едва ли не благим матом?! Тоже мне, общество байронистов.

Но ухо тем не менее распарила. Болтушки восхищались разными непонятными персонажами, чьи подлинные имена скрывали непонятные прозвища и клички. Сначала Макарова решила, что девчушки обсуждают одноклассников, но по всему выходило, что все эти Антониусы, Бози, Медиа, Корсики и Шебы — люди серьёзные и состоятельные.

Хихикая, перебивая друг дружку, заговорщицы постоянно обменивались какими-то адресами (пароли и явки), бумажку с которыми, скомкав, оставили в пепельнице.

Заинтригованная Макарова дождалась, когда барышни соизволят уйти, и даже не побрезговала достать листочек с каракулями: ибо брезгливость, говорят, прерогатива сугубо гибнущих классов.

А Макарова, между прочим, как никто другой, хотела жить.

7.

Странно, как порой действуют на нас случайные слова или поступки незнакомых людей. Чем объяснить, что практический и рациональный ум Макаровой совершенно произвольно подсел на туфту, услышанную в “ИГО”?

Разгладив дома бумажку, содержащую несколько электронных, как оказалось, адресов, она загрузила компьютер и начала шляться по сети.

Оказалось, что ЖЖ, “Живой журнал” (www.livejournal.com) — сайт, некоторое время назад заведённый молодыми американскими программистами по приколу, без какой бы то ни было выгоды. Сайт этот позволял каждому желающему завести и вывешивать на всеобщее обозрение личный дневник.

Если ты заводил себе журнал и скачивал в компьютер клиент, необходимую для работы программу, каждое твоё сообщение (пост) вывешивалось и становилось доступным для чтения и обсуждения — под каждой записью имелась специальная ссылка, на которую все заинтересовавшиеся этим постом (постингом) читатели могли присылать отклики. Так завязывались дискуссии, многолюдные и не слишком.

Помимо ленты собственного дневника, сформированного из твоих личных высказываний, заводилась особая лента друзей (френдов), где в порядке естественного поступления скапливались все посты интересных тебе персонажей.

За какой-то совсем небольшой срок сайт этот стал зело популярен: в мире нашлось более полумиллиона подсевших на ведение дневников и такое заочное общение; через год после того, как журнал стал известен в России, русские дневники занимали уже седьмую строчку в разделе мировой табели о рангах.

8.

Даже хорошо компьютеризированная Германия осталась далеко позади: количество пользователей (юзеров), пишущих в журнал по-русски, перевалило за несколько тысяч. Местные умельцы создали аналог англоязычного сайта (www.livejournal.ru), открыв особое место встречи всех русских юзеров — так называемую ленту Фифа (www.livejournal.com/users/fif/friends).

Сайт, выросший как частнособственническая инициатива, забава, игра, не был рассчитан на такое громадное количество участников, для которых, после небольшого периода привыкания, “ЖЖ” становился жизненно важным, просто-таки необходимым. Поэтому американское начальство ввело ограничения: отныне каждый желающий завести живой журнал должен был взять код у кого-то из уже участвующих.

А народ здесь подобрался весьма интересный, можно даже сказать, неординарный. Программисты и журналисты (их тут было, кажется, больше всего), музыканты и писатели, политики всех мастей и сексуальных конфессий, просто влюблённые девочки, описывавшие любовные похождения, и мачо, составляющие список побед (поди проверь), каждой твари — по паре.

Особенно воодушевляло то, что все эти пользователи сидели в разных концах земного шара, от Китая до Аляски (Макарова нашла даже певца из Бурунди), образовывая невидимую, но мощную систему взаимоотношений, взаимных влияний. Здесь заводили друзей и врагов, любили, ссорились и интриговали, решали насущные проблемы и спорили, есть ли жизнь на Марсе. То есть вели себя естественно и непринуждённо, как то и полагается свободным человекам.

За этой странной, не существующей в реальности жизнью Макарова следила вот уже месяца два или три. Выделив для себя несколько фаворитов, писавших наиболее близкие ей по духу вещи, Макарова внимательно изучила списки их друзей. Время от времени, заглядывая на ленту Фифа, она отыскала там новых остроумцев, так что уже через неделю в её избранном накопилось несколько десятков закладок, за каждой из которых находился целый мир личных привязанностей и представлений об окружающем мире.

Макаровой очень хотелось завести собственный живой журнал и влиться в эту большую и разноголосую семью на равных, но она боялась выглядеть среди умных людей полной дурой.

Кроме того, тут ведь первейшим условием было умение и желание писать, а писать Макарова, честно говоря, не любила.

9.

Как мы уже знаем, более всего Макарова любила симметрию, чеснок и читать вслух. А ещё ей нравился свой голос, глубокий, объёмный, волнительный (хотя Макарова и знала, что нет такого слова).

В школе, совсем малюткой, она читала одноклассникам любимые книжки — про Дядю Фёдора, про Малыша и Карлсона. Девочки в траурных передничках, мальчики в костюмчиках, с малолетства подсознательно приучавших их к военной форме, сидели и слушали, как Макарова читает им про похождения симпатичных персонажей. Оставались после уроков, сидели тихо и кричали в конце:

— Ну, пожалуйста, ну, ещё чуть-чуть…

Вот она, сила звучащего слова, вот она, власть над душами людскими! Сначала Макаровой нравился педагогический аспект чтений. Важно не только произносить чужие слова, как свои, но и делиться с окружающими чистой радостью, испытанной накануне наедине, с любимой книжке.

Потом, когда Макарова читала слепой соседке газеты, она поняла: артистизм чтения важен так же, как и просветительская составляющая. Но что про то говорить: слепая соседка осталась на старой квартире, они переехали, потерялись, даже не интересно. Безрезультатно. Да и читать газеты Макарову теперь что-то не вдохновляло: никакого разгону — только настроишься на волну статьи, как она заканчивается.

Макарова же любила пухлые романы, когда смысл прочитанного из-за чтения вслух будто бы и не усваивался, но на самом деле оседал на подкорке прошлогодним снегом, являясь во всей полноте вне слов, вереницами ярких, незабываемых образов.

10.

Она в первое время этим чтением вслух сильно мужа доставала. Поехали в медовый месяц на черноморское побережье, валялись на разгорячённом песке, а Макарова несколько книжек прихватила и, чуть что, хваталась нашептывать молодожёну истории из жизни других людей. Муж всё смеялся:

— Иди, скупнись лучше.

И бежал скорее в воду, а она сидела на полотенце, стряхивая песок, ждала, пока вернётся, чтобы снова ухо к уху, какого-нибудь Диккенса.

Она же не виновата, что родителям было не до неё, все работали, уставали, дома постоянно собачились, лаялись то есть. Откуда тогда только, не пойму, взялось у неё это странное убеждение, что в нормальной семье каждый день должен быть суп; что уют начинается с газеты в почтовом ящике; что сумерничать вдвоём лучше за книжкой. Когда есть круглый стол с тяжёлой скатертью и лампа под зелёным абажуром.

Вот она и пыталась реализовать невесть откуда надутую мечту. Мужу это не нравилось, хоккей-футбол по телевизору, пиво опять же таки, и никакой духовности.

11.

А потом он и вовсе в армию ушёл.

Вернулся немного иным. С одной стороны, всё было как прежде, а с другой — словно бы в старом теле совсем другой человек народился. Непонятно, но Макарова привыкла.

Сейчас этот другой человек окончательно становился чужим. Недвижный, муж стал много меньше себя прежнего, сжался, скукожился, высох весь. Смотрел в потолок и думал мысленные мысли.

И хотя Макарова содержала его в чистоте и строгости, шёл от супруга странный запах, будто открыли в нём форточку внутрь и из неё всё время дует.

Вот и сейчас, сидя у компьютера, Макарова спиной поймала этот пряный запах, поежилась, выцепила ногтём мизинца кусочек плавающего в соусе чеснока и раздавила его передними резцами, будто вошь.

Вот и тараканы именно из-за этого запаха появились.

— Насекомые в таких делах секут, будь здоров, — сказала Макарова компьютеру и горько резанула воздух ладонью.

Ей казалось, что возле ложа мужа возникло нечто вроде воронки или же чёрной дыры, особого утолщения воздуха, вызывающего необъяснимые запахи и визиты.

12.

Вот уже третий час подряд арфистка Полежаева разучивала за стеной спальни трогательный дивертисмент.

Ну, да, возраст. Макарова чувствовала себя отчаянно старой: сегодня по радио передавали астрологический прогноз, и у неё на каждый знак зодиака нашлось аж по несколько незаменимых кандидатур.

Старость начинается со страхов. Молодость беспечна, только зрелый человек способен думать о завтрашнем дне и отдалённых итогах. И хотя большинство ужасов связано с нескорым будущим, взрослый человек понимает: да, беды эти, увы, неотвратимы.

Болезни, немощь и одиночество, переносимые по отдельности, вместе составляют букет убойной силы. Спрятаться от него можно только в детстве, где возле подушки дежурит мама со стаканом кипячёного молока, а в душе тлеет надежда на чудо. Взросление и есть избывание этого чувства, сужение горизонтов, окончательное сведение их к бытовой эмпирике.

Только в детстве человек никогда не бывает одиноким. Детство заканчивается в момент, когда ты впервые начинаешь понимать, что такое быть одному. “Кто смерть твою, как смерть твою разделит…”

13.

Основная жизнь в “ЖЖ” проистекала ночью. Народ, тут заседавший, по способу производства делился на тех, кто записывал посты на работе, и тех, кто занимался этим дома. Макарова же могла позволить себе передышку только заполночь, когда все основные писатели дневников крепко спали, а на “ЖЖ” всей мощью наваливалась Америка. Из-за чего переполненный посетителями сервер работал плохо, часто зависал, долго загружался.

Но Макарова стоически переносила трудности, ибо была фантастически терпелива: судьба научила её стойкости. Зато именно ночью, когда всё вокруг погружалось в тишину, бодрствование казалось особенно сладостным и приятным.

Люди, называвшие друг друга в “ЖЖ” странными кличками (обязательное условие это оказалось вынужденным: иначе электронные адреса не читались), существовали здесь в жанре самодоноса и приступов бескорыстного творчества.

Макарова порхала со странички на страничку, ахала, узнавая события и мысли людей, встречи с которыми никогда не произойдут в реальной жизни.

Сейчас, когда она читала их сообщения, накопившиеся за день, жизнь её снова казалась такой же полной и насыщенной, как когда-то. Как всегда.

14.

Ну, да, тараканы. С чужими странностями Макарова научилась справляться быстро и легко, более того, вот уже некоторое время она с этого жила. И, кстати, содержала мужа-инвалида.

Раньше, если старые пьесы посмотреть, существовали всякие знахарки, сватьи, повитухи — неформальные профессионалки, занимающиеся необходимыми в жизни вещами по причине природной к ним склонности. Интересно, а как в купеческих пьесах Островского называлась бы девица без специального права или образования, практикующая психоанализ?

Всё получилось само собой. В университете у Макаровой сформировалась компания подружек, с которыми всегда вместе табунились, так уж повелось. После получения диплома пути их, разумеется, разошлись, Макарова в семью погрузилась, в работу грошовую, на время упустив девчонок из виду. А те, не будь воронами, разными, конечно, способами сделали состояния и нешуточные карьеры.

Это они потом, на новом витке жизни, заработав первые миллионы, снова стали друг к другу тянуться, собираться, искреннего общения опять возжелали, а пока, только возможность выдавалась, хапали, хапали, хапали, сколько могли.

Вот и заработали помимо богатств серьёзные психологические проблемы — получив, на сдачу от капиталов, кризис семьи, тяжкие депрессии, дурновкусие и плохие манеры. Когда, после долгого перерыва, первый раз собрались (одна девчонка в свой ресторан пригласила), Макарова даже ахнула, как все они сильно изменились: огрубели, стали вульгарными, неестественно яркими и громкими, уши закладывало от их крикливой манеры общаться.

Так чайки кричат на пустом берегу, перед бурей, когда купальщики разошлись и можно никого не стесняться.

15.

Она эти ресторанные посиделки долго потом вспоминала. Как перед зеркалом в вестибюле крутились, причёски поправляли, мобильники из шуб вытаскивали, шоферов отпускали. Пока трезвыми были, то и не общались вовсе, хвастались друг перед дружкой. Оказывается, в Эмиратах тоже “Санта-Барбара” идёт, да только намного наш показ опережает, у них там Мейсон уже давно пластическую операцию сделал и превратился в Джину. А ещё в Эмиратах тепло круглый год… Хотя на самом деле Эмираты — это полный отстой, потому что есть курорты и покруче.

Зато там можно купить такую люстру… Впрочем, главное не путешествия (если деньги есть — мир везде одинаков), а драгоценности — бриллианты всякие, рубины-изумруды. Нет-нет, куда важнее здоровье, экстерьер, петтинг-маркетинг.

Одна Макарова сидела не хвасталась, курила молча, улыбалась, если кто глядел. Позже девочки водочки подвыпили, расслабились, обмякли — потекли, как снегурочки на Пасху, про любовь разговоры затеяли. Так вышло, что ни одной счастливой судьбы не обнаружилось, просто заговор чувств. По всему выходило, что Макарова лучше всех устроилась. С мужем никудышным и зарплатой в сто сорок долларов.

16.

Но и это ещё не все. Когда девки напились, с них начала слезать позолота и наигранная отчуждённость, которой они пытались соответствовать своим дорогим цацкам.

Водка выступала у девочек горючими слезами, лица их сделались мокрыми, рыхлыми. Каждой нашлось что рассказать, о чём пожалиться. Одну в офисе поставила раком налоговая полиция, ворвавшаяся в омоновских масках, другую кинул партнёр, деловой, он же любовный; третья вот уже третий год судится с этим кобелем и уже извела целое состояние на ненужную армию ненужных адвокатов.

Все они стояли на границе детородного возраста, в пылу страстей так и не озаботившись заведением потомства. А там и климакс на горизонте…

Маленькие дети — малые проблемы; большие деньги — чудовищная головная боль. Русский человек, целенаправленно отучаемый от незалежности, в том числе и экономической, теперь не умеет распорядиться, нет, не деньгами, но собой — в компании приличных денег. Когда состояние рулит хозяином, а не хозяин своим собственным состоянием. Богатство, видимо, противопоказано нам так же, как “огненная вода” чукчам, решила Макарова.

Несмотря на всю видимую удачливость и недоступный обычному обывателю опыт, по уму, делавший девчонок не по годам умными, прожжёнными деловарками, Макарова чувствовала над ними странное превосходство. Будто бы она давно и безнадёжно старше их, всех вместе взятых.

Отсутствие денег и постоянная нищета обостряли ощущение прожитого времени как пережитого. Макарова точно знала, отдавала себе отчёт, что точно уже опоздала на паровозик из Ромашкова. Вот и не суетилась.

17.

Несмотря на то, что положение Макаровой из всех присутствующих на вечеринке выглядело самым незавидным, именно она, кажется, единственная из честной кампании знала, как жить.

Или со стороны виделось, что знала… Хладнокровная, немногословная, она внушила доверие и уважение, хотя никак не работала на репутацию, не давила на авторитет.

Девки это почувствовали. Подсаживались к ней, глядя в тарелку, размазывали тушь и помаду по лицу, каялись непонятно в чём, чтоб назавтра, вечность спустя, проснуться с ощущением катарсиса. Выполненной программы. Одна даже на прощание руку поцеловала…

И ведь звонили, благодарили потом непонятно за что, говорили про дар убеждения и ясность мышления кристальную, хотя Макарова, напившись под конец до холодного студня внутри, почти ничего не помнила.

Для неё это было большой новостью — похмельные излияния университетских подруг и их желание встретиться вновь, чтобы получить очередную порцию уверенности в завтрашнем дне.

18.

С этого “профессиональная” деятельность Макаровой и началась. После пьянки в ресторане какое-то время регулярные встречи их продолжались в сауне. Подруги откупали банный мирок на пару часов и сидели за пластиковым столом, завёрнутые в большие махровые полотенца, — поначалу это было в кайф, как нечто новенькое: ожидания, сборы, телефонные звонки накануне… долгие разъезды по домам… плавные разговоры… сухой пар… ледяной бассейн, визги-писки…

Вскоре монотонность сценария стала надоедать Макаровой, но не всем остальным, ничего другого и не знавшим. Вот она и начала отлынивать, пропускать собрания, сначала робко, придумывая уважительные причины — муж, семья, работа, потом — более уверенно, нет настроения или месячные. Бывшие однокурсницы использовали её внаглую, пили душевное здоровье, отсасывали мёд драгоценной энергии… Так почему ж она тогда не имеет право от этого защититься?

А подруги тоже, не будь дурами, подсели на “контакт” — штучный, эксклюзивный товар умного общения, который ни за какие деньги не купишь.

Купишь! Завязалась с тех пор между ними игра — не игра, война — не война, состязание. Я убегаю, ты догоняешь. Макарова сочиняла уважительные причины, а девчонки, нуждавшиеся в совете, а то и в обыкновенном внимании — противопоставляли этому поводы, от которых нельзя отказываться.

Так у Макаровой, кстати, и появился бесплатный интернет, сама она его в жизнь бы не оплатила. Ну, и много ещё чего “по мелочи” — от чего легко отказаться, без чего спокойно можно обойтись (нешто не обходилась?), но с другой стороны — как себя не побаловать… Бесплатная поездка в Прагу, шмотки с барского плеча, что-то там ещё…

Слаб человек, слаб.

19.

То есть подружки оказывали ей вполне ощутимую материальную помощь. Конечно же, Макарова давала им много больше, чем тратила. Рентабельно выходило при любом расчёте.

За это Макарова, во-первых, терпеливо выслушивала излияния, во-вторых, обязательно разбирала ситуацию, в-третьих, давала рекомендации. Она и сама, между прочим, поначалу увлеклась вхождением в чужие жизни.

К занятию этому Макарова относилась как к очередной мыльной опере по телевизору — перед тобой течёт река обстоятельств — люди, страсти, тайны, время от времени включаешь телевизор и тупо смотришь, что там у них происходит: всё равно от тебя здесь ничего не зависит. Ибо девицы-то норов имели, да ещё какой! Почти никогда они не поступали так, как Макарова (совершенно безответственно) им советовала. Потом будто бы спохватывались, каялись, но дурная натура снова брала своё.

Так Макарова и существовала в качестве добровольного консультанта, пока её пользовали девушки близкого круга. Но однажды психологическая помощь понадобилась кому-то из знакомых знакомых. Спасти от суицидальных наклонностей дочку директора банка. Макарова со спокойной совестью отказалась, на другом конце телефонного провода проявили настойчивость. Макарова отказалась ещё раз. Тогда ей предложили деньги, приятную, по тем временам, сумму. В долларах, между прочим.

Случилось это в трудный момент, когда до получки ещё пара недель, а все наличные потрачены, а сбережений не существовало никогда, и не знаешь, как поступить — скорее бежишь после службы домой, стараясь не глядеть на магазины и на людей, идущих со снедью к своим тёплым и светлым квартирам…

Пришлось согласиться. Внутренне краснея, напрягаясь, Макарова приехала в роскошные апартаменты 18 века, где было всё, кроме счастья, и, превозмогая чудовищный зажим, спросила, будто бы даже буднично:

— Ну, где тут у вас кушетка? Для сеансов психоанализа нам будет необходима приятная и расслабленная обстановка.

20.

Конечно, Макарова кое-какое представление о психоанализе имела, нужные книги читала, статьи всякие, но более всего надеялась на интуицию.

В университете она писала диплом о происхождении русских фамилий, сравнивала персонажей телефонной книги со словами из словаря Даля: выписывала на карточки, раскладывала их по стопкам, словно ворожила. Тему эту она выбрала не зря: видимо, из-за природной склонности прозревать за всем второе дно, подтекст.

А психоанализ… В фильме, где Шварцнеггер изображает полицейского, вынужденного работать нянькой в детском садике, имелся продвинутый мальчик. Всем и каждому он постоянно говорит: у каждого мальчика есть пенис, а у каждой девочки — вагина.

Вот и Макарова была уверена, что любую горизонталь можно расшифровать, если свести её к женскому началу, а любую вертикаль — к мужскому.

Нормальный такой, нутряной, русский народный психоанализ. Тем более что людям нужны не отвлеченные схемы или беспощадный разбор полётов, но возможность нормального общения. Ибо страна происхождения у всех, богатых и бедных, удачливых и не очень, оставалась всё та же одна на всех — Советский Союз, равенство, братство, мир, труд, май.

Добровольный эксперимент над собой — вот что осуществляли все эти разбогатевшие люди; опыт, последствия которого непредсказуемы, а результаты — неведомы. Никто даже и не предполагает, что главные враги бизнесмена не бандиты, не налоговая инспекция, но слом обычного образа жизни и способа общения, сложившегося ещё при большевиках.

Отсюда — пьянство и блядство, корпоративные пьянки да загулы с деловыми партнёрами, которые не заменяют, но подменяют возможность поболтать просто так, не думая о том, что за базар потом нужно ответить.

21.

“Психоаналитик по вызову”. Со временем её увлекла эта игра, Макарова начала получать удовольствие от игрушечной власти над людьми, которые советовались со своим личным психоаналитиком, хотя бы на людях, слушались её.

“Сеансы” происходили в точном соответствии с голливудскими стандартами: все заранее знали, как следует вести себя на “ленивой думке”, полувозлежать, глядя в глаза собеседнику, постепенно раскрываться до самого последнего неприличия.

Каждый из вновь прибывших проделывал приблизительно один и тот же путь: сначала пытался шокировать Макарову грязными подробностями, вываливая всю подноготную, не существующую на деле и привлечённую в качестве стимулятора интереса к собственной заурядности. Приходилось терпеливо ждать “лётной погоды”, пока собеседнику надоест кривляться и начнётся основная “работа”.

Правда, находились и такие, кто кочевряжился до последнего, требуя за выплаченные гонорары немыслимых психологических кульбитов. Поначалу Макарова терялась и не знала, как выходить из таких тупиков. Потом выработала целую технологию: важным оказывалось умение победить подопытного пациента на его же поле, создать ему логическую ловушку, а затем загонять в неё, поднося увеличительное стекло к самому его носу.

22.

Макарова старалась держаться от “пациентов” (как она их называла) на расстоянии, никому особенно не сопереживая. Принимать всех близко к сердцу — здоровья не хватит. Чужие проблемы следует решать схематично, превращая душевные порывы и смутные объекты влечения в уравнения без неизвестных.

Отстранённость эту Макарова выработала стихийно, её и придерживалась, особенно после того, как количество знаний о тайнах людей перешло в иное отношение к жизни. Поначалу её удивляло то, что среди знакомых и незнакомых собеседников её, если покопаться, невозможно найти хотя бы одного здорового человека.

В каждом правиле обязательно найдётся исключение. Некоторое время спустя, когда “психоанализ” стал для Макаровой реальным источником доходов, возник на горизонте некий богатый господин В. Молодой, красивый, женатый. Удачливый бизнесмен, между прочим. И всё, казалось бы, при нём, но существовал в этом В. едва заметный душевный надлом, при первых же, поверхностных контактах на глазах у изумлённой Макаровой разросшийся до размеров Марианской впадины.

Господина В. раздирали изнутри чудовищные противоречия. Во-первых, непомерная гордыня, граничившая, во-вторых, с заниженной самооценкой. В-третьих, изжога ревности выжигала все его душевные внутренности: В. уже давно подозревал супругу в измене и даже некоторое время пытался склонить Макарову к шпионажу за неверной благоверной (суля щедрое вознаграждение, но Макарова отказалась). В нём также (в-четвёртых) существовали ярко выраженные суицидальные наклонности.

— Убью сначала её, а потом и себя, — рефреном говорил В., кулаки его сжимались, и было совершенно очевидно: добром дело не кончится.

23.

Однажды во время сеанса В. признался, что является последним русским царём. Как это с ним случилось, В. (царь) и сам не знал, смущался и краснел, потому что как взрослый человек понимал: его претензии на царство за версту тянут самозванством.

Нет, В. (Царь) не происходил из особенно аристократической фамилии, трон не переходил к нему по наследству, просто один раз он проснулся с ощущением, что некая сила назначила его русским государем.

Вероятно, в мире произошло нечто существенное, мистическое, ускользающее от понимания. В остальном же (не считая ревности, суицидального комплекса, вспышек немотивированной агрессии и патологической застенчивости) В. (Царь) оставлял впечатление уравновешенного и адекватного человека. Столпа общества.

Как любой человек, воспитанный ещё в Советском Союзе, В. (Царь) хорошо понимал: быть царём не очень приятно, поэтому как мог, скрывал собственное избранничество. А вот Макаровой доверился, и испытание это она прошла с лёгкостью.

Дальше — больше, В. (Царь) рассказал ей о подготовке террористического акта, который он собирался устроить на приближающихся в Чердачинске губернаторских выборах. Россия велика, и завоевывать её В. (Царь) решил с малого — сначала историческая родина, потом весь регион, а там и поход на столицы справить можно.

Дотошный и скрупулезный, он рассчитал всё до последней мелочи. Некоторые моменты предстоящей операции (“многоходовки”) поражали цинизмом и изощрённостью. “Дьявол проявляется в деталях”, — вспомнила Макарова чью-то поговорку.

24.

Многие подробности готовящейся акции Макарова будто бы уже слышала. Сначала решила: Царь бредит или отчаянно врёт, пересказывает фильм или книжку, мало ли что может ударить впечатлительному человеку в голову.

Особое место в рассказах Царя занимал областной торговый центр — гигантский магазин с запутанным лабиринтом разнообразных отделов внутри и транспортной развязкой, строившейся возле. Торговый центр, отдалённо похожий на летающую тарелку, стоял на берегу реки, рассекавшей город на две неравные части. Тут же, недалеко, находилась самая большая в городе церковь, чуть подальше — мечеть и синагога, но, что особенно важно, налоговая инспекция Калининского района.

Очень уж она, видимо, Царя допекла, так как именно налоговая инспекция полагалась им в качестве начала террористической цепной реакции, перекидывавшейся на торговый центр (всеобщая паника), а затем и на интернациональные места отправления религиозных надобностей.

Царь предлагал дождаться момента, когда губернатор Кошелочкин придёт в налоговую получать свой персональный ИНН, там-то его и подловить. На берегу новоявленного наследника русского престола будет ждать готовая байдарка или же каноэ (точно ещё не решил), на ней Царь и намеревался уплывать в новую жизнь.

Макарова поняла, что всё это по частям она уже читала в Живом Журнале, кажется, у юзера с ником Tchar. Например, план расположения кабинетов в той самой калининской инспекции, расписание занятий водноспортивного клуба, мысли о переустройстве земли южноуральской и т.д. и т. п…

Так, может быть, кольнула её догадка, вся эта невидимая гоп-компания из “ЖЖ” и является центром заговора, который, таким образом, превращает невинные интернетовские игры в нечто могущественное и грандиозное?!

25.

Царь, с некоторых пор, начал оказывать Макаровой повышенные знаки внимания. Начал с самого грубого — пригласил в сауну. Она отказалась. Тогда поступило предложение пойти в бассейн. Потом в стриптиз-клуб, позже — просто в клуб, потанцевать. Так они дошли до картинной галереи и оперного театра. Макарова оставалась непреклонна: у неё же муж, объелся груш, и всё такое, пятое-десятое. Гордость, опять же таки. Профнеприступность. Кодекс чести, все дела.

У стареющего, смешно с макушки лысеющего Царя, между прочим, неприятная привычка была: он всё время челюсти сжимал-разжимал, желваками играл, и ладошки у него всегда потные. Зато пиджак безукоризненный, галстук, туфли с тупыми, точно топором оттяпанными, носками, еле уловимый аромат дорогого одеколона — что-то травяное, холодное, бодрящее.

— На проходившем в Нью-Йорке годовом съезде психоаналитиков США, — просвещал он Макарову, — остро поднимались и ставились вопросы взаимоотношений докторов и пациентов, поиски новых форм сотрудничества и взаимоотношений.

— Это же в каком смысле? — Макарова сначала даже не поняла, куда он клонит.

— Вот, читал в одном журнале, — Царь доставал из прозрачной папки аккуратно вырезанную страницу, — что врач Анжела Девис делала доклад на тему: нужно ли замечать эрекцию у пациента.

— Правда, как интересно… — Макарова рассмеялась. — И что решило научное сообщество?

— Решило замечать. — Царь решил быть по-деловому кратким. — Более того, психоаналитикам рекомендовано, для повышения планки доверительности, рассказывать подопечным о своих детских травмах. Для установления более тесного контакта, так сказать…

— И что бы вы хотели от меня услышать? — Она намеренно называла всех пациентов на “вы”, тогда как многие нувориши ей “тыкали”.

Как ни странно, Макарова находила в этом смирении дополнительный источник вдохновения. Лучше бы она вместо этого курить бросила!

— Ну, например, с какого возраста вы занимаетесь мастурбацией?

— Ещё чего? — презрительно фыркнула Макарова. Похотливый Царь понял её по-своему.

— А ещё я очень бы хотел, чтобы ты рассказала, как это у тебя было в самый первый раз.

— Чтобы в душе подрочить можно было? — миролюбиво поставила точку в разговоре Макарова.

С волками жить — на их языке разговаривать, прикидываться грубой, суровой. Царь не унимался и лез с влажными расспросами.

— Очень уж я пухленьких женщинок любить люблю, — говорил он, сжимая челюсти едва ли не до зубного скрежета.

26.

Макарова даже растерялась: милейший Царь со смешными носками в крупную чёрно-белую полоску и мечтой вставить в каждый зуб по бриллианту постепенно превращался в отвязного и приставучего хулигана. В постоянно ноющую головную боль.

Уже и деньги, исправно капавшие на кредитную карточку, не вдохновляли, постоянные подношения, без которых не обходилось ни одно их заседалово (совсем как в телевизионной викторине “Поле чудес”, Царь никогда не приходил без подарков), не радовали тоже.

А тут он ещё взял моду заезжать за ней домой на Мерседесе: перед соседями же сраму не оберёшься. Скажут: богатенького любовника нашла, на содержание к купцу пошла, мужа, значит, сгубила (почему сгубила, когда он сам, сам под машину попал!), а теперь, значит, в погоне за развлечениями срывает терпкие лепестки разврата и наслаждений.

Макарова его даже попросила: “не нужно, не нужно, пустое это”, но Царь, с некоторых пор, активно опасался слежки и утечки информации: всё, буквально всё приходилось контролировать и держать в руках, никакого расслабления, ну, ни на минуту.

Макарова молча сочувствовала клиенту: с прошлой недели он повысил плату за каждый визит до сотни долларов.

Макарова даже начала откладывать мужу на операцию.

27.

Царь пообещал прекратить хулиганить по мелочам и отныне ждал её за углом дома. Макарова воровато выбегала из подъезда, с задумчивым видом подходила к газетному киоску, пробовала семечки у нечистой торговки. Потом с разбегу юркала в сверкающее авто.

Царь видел смущение, смаковал ситуацию: будто бы они занимаются чем-то непристойным. Пытался жить чужой, несуществующей жизнью: точно они давно и безнадёжно влюблены друг в друга. И связывают их долголетние, но по-прежнему темпераментные отношения.

— Фигу тебе, а не отношения, — ворчала про себя Макарова. — Ишь чего удумал…

Зима, зима, как много в этом звуке для сердца нашего слилось! Запутавшийся в многомесячных наслоениях и осадках город из салона Мерседеса казался совершенно иным — стерильным и безупречно чистым — как только что протёртое моющим средством оконное стекло. Тёмные, угловатые люди спешили по делам в разные стороны, Макарова смотрела на соотечественников с всевозрастающим сочувствием: ибо они навсегда лишены возможностей комфортной жизни.

Разумеется, она мало чем от них отличалась. Но Макарова хотя бы знала, как изнутри устроены достаток и видимый уют. Ничего особенного: богатые точно такие же человеки, что и мы. Просто у них денег больше.

Рано стемнело. Царь включил стереофонический джаз.

— Может быть, мы займёмся этим прямо здесь? — спросил он, играя желваками, напирая на приятную одному ему двусмысленность.

— Сеанс психоанализа требует сосредоточенности, — сухо ответила Макарова, думая об арфистке Полежаевой.

28.

С ней она столкнулась в подъезде. Ещё ведь подумала, что встретить знакомое лицо — плохая примета: Царь начнёт приставать да нудничать, и точно: Полежаева.

Обычно самоуглублённая соседка (тонкие черты лица, озорная чёлка на глаза, изысканные запястья), едва буркнув под нос приветствие, пробегала мимо, а тут остановилась и начала рассказывать про сестру, живущую в Кубани.

Там ведь нынче наводнение случилось. Никто не ожидал такого поворота событий. Река, протекающая мимо Краснодара, впадающая в Каспийское море, промёрзла до основания, поэтому вода, поступающая из недавно построенного водохранилища, попёрла поверх льда, разлилась, затопила ни в чём не повинные районы.

Сестру арфистки Полежаевой, вместе с другими односельчанами, переселили в общежитие: в домах, ровно в человеческий рост, встала вода. Вещи, ещё недавно привычные и ручные, плавали в ней, разбухшие, точно утопленники — перекошенные страданием книги, растолстевшее постельное бельё, пластиковая мелочь.

— Вот уж точно, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. — Полежаева чуть не плакала. — Не понос, так золотуха: кто бы мог подумать, что их затопит… Это в Краснодарском-то крае, представляете?

Макарова представляла: действительно, ужас!

— Понимаете, это говорит о том, что стихийное бедствие может случиться с каждым. С каждым! — Арфистка задыхалась от переполнявших её чувств. — Казалось бы: ну что может произойти в самом стабильном месте страны. Ведь Кубань же, житница России… А оказалось, что от беды никто не застрахован. Никто!

— Ага, — посочувствовала Макарова. — Даже принцесса Диана.

Полежаева удивлённо вскинула длинные ресницы: причём тут леди Ди?

— Я уже давно это поняла: когда она в Париже под мостом разбилась… — сердобольно пояснила Макарова. — Главный урок этой трагедии в чём?!

— В чём? — заворожено переспросила Полежаева.

— Уж если такие люди в катастрофы попадают, то что нам-то, простым людям, от этой жизни ждать приходится?!

Глава третья. Чужие здесь не ходят

1.

После этого письма Мария Игоревна долго не могла прийти в себя, мысли скакали артистами блошиного цирка, а вслед за ними заполошенно пыталось поспешать прокуренное сердце.

Она стояла на солнце около почты, подставив лицо свету, а волосы — ветру, потому что без шапки, потому что — актриса.

— Что за глупая шутка?! — сказала он себе красивым, поставленным голосом, и точно услышала его со стороны — бархатистый такой, ровный, ровный, ровный…

Красивым голосом театральной героини не каждая может похвастаться.

— Что за злой и нелепый розыгрыш… — прошептала она так отчётливо, чтобы за полсотни метров, в десятом ряду, слышно стало.

Здание чердачинского драматического построили не слишком удачно: висела над зрительным залом гигантская акустическая яма, все про это знали, учитывали, справлялись, кто как мог, надрывая глотки да диафрагмы.

Быстрое зимнее солнце, словно театральный софит под колосниками: светит, да не греет. А если на лбу выступит пот, обыграем это, петелька-крючок, в легкомысленном ключе. Ах, водевиль, водевиль, водевиль…Мария Игоревна вспомнила “партнёров по сцене” и поморщилась. “Какая бездна зла”, — говорила её царственная героиня в одной трагедии.

— Ах, вы, сучьи дети, недоноски треклятые… — радостно выругалась она солнцу и жить стало легче. — Кого приколоть вздумали…

Поняла, откуда ноги растут: вот где следует искать автора сего глумливого послания. Значит, кто-то из театральных.

2.

Дома актриса блюла порядок, воспринимавшийся как некое психическое недомогание. Правильно, по линеечке, расставленные вещи лишний раз подчёркивали скудность, убогость быта. Пыли нигде не собиралось, даже на шкапу (такой старый, что его шкафом-то назвать трудно), а рано пожелтевшие страницы книг тяжело пахли табаком. Половики опять же таки. Нет, это даже не тянет на старомодность.

Точно ты подчёркиваешь, что борешься и пока ещё не сдаёшься. Холодильник старый, протекает, не беда: актриса обязана хранить форму, телевизор чёрно-белый, так в нём сплошная бездуховность. Зато всё, что помимо денег — можно хоть на выставку посылать: идеально чистые кастрюли, раковина и плита, сверкающий отсутствующим ампиром хрусталь, люстра, гаснущая медленно, как в местной опере: особенный, плавный выключатель от соседа-электрика (забегал за контрамаркой лет пять? шесть? назад), идеально чистый абажур.

По последней моде поставила на подоконнике в банке рисовую воду. До этого пережила увлечение алоэ и каланхое, индийским луком, чайным грибом и зелёным чаем, которого в период тотального дефицита закупила целую антресоль. Это, между прочим, оказалось очень полезно: в журнале “Здоровье” появилась статья, восхваляющая целебные свойства зелёного чая, пить его стало модно, почётно. Пару пачек его Мария Игоревна даже в театр отнесла, принимать гостей в гримёрке.

3.

Дома она перебрала в памяти персонажей труппы. Сначала по алфавиту, но сбилась, решила вспоминать по занятости в спектаклях. Вполне возможно, что таинственный автор письма играет именно в одной из этих трёх постановок, там же напрямую сказано: “Только три раза в месяц я вижу тебя…” И если так, круг “подозреваемых” значительно сужается.

Допустим, это актёр, но как тогда понять слова о застенчивости? Как ни крути, у театральных качество это отсутствует напрочь. Более того, оно им просто противопоказано.

Тут она вспоминает вечно краснеющего по пустякам Димочку Шахова, недавно принятого в труппу после окончания училища. Вот Димочка вполне потянет на застенчивого героя… Только что ему до стареющей примы… Которой, если честно, она уже не является лет так пятнадцать.

Но фантазии увлекают её всё дальше и дальше. Точно на ускоренной перемотке, она смотрит видео о своих коротких встречах с Дмитрием Ш. на сцене и за кулисами: перехваченный взгляд, случайное касание руки…

Мария Игоревна курит, раз за разом перечитывая текст, заучивает его, точно монолог из пьесы про любовь, находя в нём новые смыслы и оттенки. Письмо постепенно, нехотя, отдаёт ей тепло своих маленьких тайн.

4.

Именно за вечерним чаем, сумерничая, к Марии Игоревне приходит мысль о том, что играть на сцене автору письма совершенно необязательно. Вполне возможно, это рабочий сцены, монтировщик или электромонтёр.

Она вспоминает, что хромой обувщик Илья с большими усами постоянно делает намёки… Впрочем, этот деревенский ловелас ни одной юбки не пропускает, возраст ему не помеха.

Мысленным взором она пробегает по закоулкам родного закулисья, по гримёркам и цехам. В пошивке работают только женщины, в художественно-оформительском тоже. Бутафоры? Мебельщики? Пожарники? А вдруг это какой-нибудь охранник, не пропускающий ни одного её спектакля, прячущийся в глубине сцены, в складках кармана для хранения декораций?!

Не даёт ответа.

Романтическая история отвергается Марией Игоревной сразу: что она, девочка, что ли, в чудеса верить? Хотя по телу разливается приятная истома предвкушения… вот только чего?!

Конечно, это розыгрыш, чудовищный и хамский, и на него лучше всего подходит главный пакостник в труппе — Валя Вогау, бодрый карлик с волчьими глазами, юдофоб и чадолиз. Противный, крашеный, напомаженный, самовлюблённый. К тому ж занятый вместе с ней в “Марии Стюарт”.

Ну, конечно, это он. Противный.

5.

К полуночи у Марии Игоревны не осталось никаких сомнений, что эту пакость сотворил манерный Валька.

— Гад! — сплюнула Мария Игоревна в идеально чистую раковину.

И тут она увидела таракана, пробегавшего возле батареи, кинулась за ним, да не успела. Грязно выругалась. Тем более что усатая нечисть показалась ей удивительно похожей на этого пресловутого Вогау.

Под впечатлением вторжения Мария Игоревна чуть было не прикурила сигарету наоборот, оплавив фильтр, что случалось крайне редко и смахивало на дурную примету.

— Чёрт, — снова выругалась она.

Ну, хорошо, допустим, Валя Вогау захотел сделать над ней пошлый эксперимент, сейчас развлекается с очередным подростком и гнусно хихикает. Зачем и почему ему понадобилось выводить заслуженную артистку республики из себя, сейчас рассматривать не станем: чужая душа потёмки. Куда важнее: откуда дерьмец узнал адрес её абонентского ящика.

Это, разумеется, не тайна государственного масштаба, но для того, чтобы узнать номер её а/я, нужно хоть немного, но потрудиться.

6.

Что сделает заинтересованный в адресе Марии Игоревны человек? Ну, во-первых, пойдёт в отдел кадров. Он в Чердачинском академическом размещался в директорской приёмной, где на двух ставках, кадровиком и секретаршей, по совместительству сидит Ольга, строгая, эффектная дама с идеально прямой осанкой.

Мария Игоревна точно знает: без распоряжения директора Ольга пальцем не шевельнёт. Значит, для того, чтобы получить от кадровички бумаженцию с адресом, сначала нужно втереться в доверие к директору.

Ну, там, придумать что-нибудь эффектное… А ещё лучше жалостливое: начальство любит решать судьбы народов… Впрочем, для скользкого, хамоватого (не очень умного, зато зело интриганистого…) Вальки это не проблема.

Хотя…

Хотя, справедливости ради, следует признать, что вариант с директором кажется излишне громоздким. И неэффективным, пожалуй.

Какая от директора и его секретарши может быть польза, если во всех документах Марии Игоревны, учётной карточке и прочем личном деле проходит отнюдь не почтовый, но самый что ни на есть домашний адрес?!

7.

Её адрес и номер телефона наизусть знает завтруппой, в обязанность которой входит оповещение актёров о репетициях и заменах, зачастую срочных, а потому, все и всегда обязаны сообщать ей о своём местонахождении.

Но завтруппой тоже не знаёт о её почтовом ящике, зачем вообще он ей может понадобиться?! Да завтруппой и не станет подобными глупостями заниматься, у неё внук недавно родился, да и по театру шуршать надо едва ли не круглосуточно, сочиняя пачки докладных (в труппе их называли закладными) для Лёвушки: “Актёр Ж. запил, у актрисы С. беременность на пятом месяце, народный В. семимильными шагами идёт к третьему инфаркту, сегодня на спектакле он снова забывал текст…”.

Проклятая работа, но завтруппой нравится. Ни для кого не секрет, что она уже давно и безнадёжно влюблена в главрежа. И это в их-то возрасте!

Впрочем, Мария Игоревна отвлеклась. При чём тут возраст?! Она тоже не девочка, между прочим, а ничего, форму держит.

Ладонями она проводит по бокам, этот плавный изгиб (талия — бёдра) всё ещё способен волновать зрительный зал.

Особенно, если твоё место в амфитеатре, где дёшево и сердито из-за воздушной ямы, зависающей над зрителями ещё одним, невидимым занавесом или пятой, что ли, стеной.

8.

И тут она вспоминает, что однажды она вынимала газеты из ящика вместе с подругой Гелей Соколовой-Ясновой, к тому же толстуха неподалёку живёт.

Вот она и могла сказать Вальке номер а/я, если, разумеется, запомнила бы: кажется, особыми аналитическими способностями Геля не блещет. Впрочем, как и многие в театре. Не только в этом.

Закономерность эта (отсутствие умных людей при повышенном количестве глупых) долгие годы казалась Марии Игоревне непостижимой, пока однажды её не осенила догадка: театр чужой глупостью живёт. Глупостью да болью.

Сюда сбегают от бытовых или семейных неурядиц, прячутся в театре, точно в окопе, отгораживаясь от действительности. Причём не столько зрители, сколько сами актёры, прилежно раздувающие легенду о бескорыстном служении: ибо чем больше бед — тем выше градус искусства.

Чужая беда, питающая театр, не фатальна, она возникает из глупости желающих самоутвердиться, из стремления обмануть — в первую очередь себя, из попыток сочинить праздник минимальными усилиями (вечернее платье и выходные туфли на каблуке), откупиться от экзистенциальной изжоги по дешевке.

Глупость — вот на чём зиждется здание театра. Зря, что ли, интеллектуалы уже давно кормятся симфоническими концертами?!

И потом, как бы ни глупа была Геля, откуда Вогау знать про то, что Соколова-Яснова знает?! Та в разговоре проговорилась? Или тот, хитроумным способом, вывел Гелю на интересующие его темы?!

Ага, вывел и спрашивает номер ящика. А Геля так запросто и отвечает (Мария Игоревна представляет эту картину и смеётся), как заговорённая:

— Её ящик третий слева в шестом ряду снизу.

Охота пуще неволи. Вот и попробуй отыскать незнамо кого.

9.

И тут до Марии Игоревны доходит, что ведь и сама Геля могла ей это письмо подкинуть. С неё станется. Не ахти какая актриса, но всё же профессионал, полностью пропитанный (отравленный) театральными законами.

Кто скажет, что у неё на уме? Разве можно быть уверенным в другом человеке? Себя-то (естественное состояние одиночки, которой неоткуда ждать помощи) проверяешь, перепроверяешь по сто раз на дню, а давать гарантии преданности за взрослую (пожилую уже), чужую женщину…

Вот и ведёт себя Геля в последняя время непонятно. Спешит всё время, глаза отводит. Или это мнительность играет Марией Игоревной как хочет?! Мда…

Сунулась к телефону, решила позвонить, спросить Гелю-партизанку напрямую, в лоб, но вовремя спохватилась: поздно. Заполночь уже. Неприлично.

Долго не могла прийти в чувство. Курила, успокаивая волнение и дурноту в груди, не включала свет. Если много думать об одном и том же, мысли долго потом, по инерции, не могут остановиться, попадают в узкую колею, тянут последние жилы.

Мария Игоревна почувствовала себя несчастной и одинокой: одна, в пустой и тёмной, прокуренной квартире… просто жуть.

Мария Игоревна поёжилась и попыталась выдавить из себя слезу.

Но в очках плакать нельзя, поэтому она сняла очки и только тогда разрыдалась.

10.

Шторы раскрываются и закрываются, как занавес в театре. Утро вечера мудренее.

Проснувшись, Мария Игоревна поняла: ещё во сне она решила “сбегать” в театр, даром что сегодня понедельник, выходной день.

Это она уже потом, в метро, сообразила, что театр пуст, как казарма во время манёвров, но возвращаться не стала. Просто так по городу пройтись тоже приятно…

Ан нет, в понедельник на работу не выходят лишь артисты, цеха в театре, как и положено рабочему люду, шуршат с девяти.

В круглом коридоре без окон (коридоры внутри складываются в лабиринт), возле именной гримёрки она увидела народную артистку Лукину, которая “работала” с художником по костюмам — весёлой и разбитной Аделаидой.

Отказавшись играть в “Вишнёвом саде”, Лукина уговорила Лёвочку вызвать из Москвы режиссёра Кацмана для постановки очередной мертворожденной нетленки. Разумеется, с блистательной Лукиной в главной роли.

У кого-то бисер мелкий, а у кому щи пустые. Ничтоже сумняшеся, выбрали “Без вины виноватые”, начали застольные репетиции. Мария Игоревна, реже которой, кажется, никто в театр не ходил, знала все подробности закулисной жизни от закадычной подруги Гелечки, которая хотя и жила со всеми в мире, но ролей получала всё меньше и меньше. И в душевной простоте бесхитростного характера никого не щадила, ни правых, ни виноватых, ни подругу свою единственную.

Увидев Марию Игоревну, народная артистка Лукина встала в позицию “Великая Ермолова на картине Валентина Серова” и резко повысила командный голос.

Нужно ли объяснять, что друг дружку они не терпели, хотя и пересекались на сцене в одной постановке. Правда, в ролях двух заклятых врагов. Так что в данном случае вполне можно сказать, что искусство и действительность сплелись в нерасторжимом единстве.

11.

Мария Игоревна гордо, точно на плаху, прошла мимо Лукиной и громко хлопнула дверью в гримёрку. Пусть, зазнайка деревенская, знает, что мне всё равно ничего не слышно.

Но народная артистка Лукина хлеб тоже ела не даром. Поставленными интонациями она стала объяснять Аделаиде, как, каким же образом следует украсить её первое платье, а как — второе, в третьем акте.

Мария Игоревна слышала, как Деля хихикает над дидактическими интонациями сельской учительницы, понимая, что Лукина воспринимает хихиканье художницы как одобрение её королевского величества. Тогда как на самом деле…

Вокруг театра тоже должен быть театр, и многоопытная Аделаида играла роль не хуже заслуженных или даже народных. Взяла и угодила сразу всем, пустячок, а приятно: талант!

Мария Игоревна курила перед туалетным столиком, всматривалась в своё лицо земляного цвета (курить нужно поменьше, а вот гулять — да-да, побольше) и грустила. Выход блокировала Лукина с бальными нарядами, за немытым (до пола) окном плесневела и покрывалась корками зима.

Аделаида настаивала на том, что платья для Лукиной нужны с воротником-стоечкой. Лукина упиралась и требовала рубашку навыпуск. Деля продолжала настаивать на своём, Лукина — на своём, градус беседы поднимался с каждой минутой.

Мария Игоревна грустно улыбнулась собственному отражению: так жалко, что мы редко видим себя со стороны. Последний раз, когда Деля придумывала Марии Игоревне платье, та вела себя точно так же капризно. Непристойно. Пока терпеливая Аделаида не объяснила, что такую шею нужно обязательно закрывать, поскольку она не слишком аппетитно выглядит. В особенности подчёркнутая пронзительным светом софитов… А все эти распахнутые рубашки…

— Всё правильно, — подытожила тогда мудрая Деля. — Чем старше актриса, тем больше она хочет обнажиться. Закон природы.

12.

Лукина всё больше и больше загружала Аделаиду нелепыми требованиями. Оборки, кружева, регланы, воланы… Стала требовать, например, чтобы немедленно пришёл сапожник Илья: в прошлой постановке Лукина оказалась не только старше партнёра — Димы Шахова, но и ниже его! А это совершенно недопустимо.

— Пусть этот алкоголик сделает мне нормальные каблуки! — митинговала прима. — И сделает мне подкладки под стопу, чтобы я не казалась со сцены маленькой и скрюченной старушонкой!..

— По-моему, это только от вас и зависит, — как вы там себе будете выглядеть на сцене?! — уже не пыталась иронизировать уставшая от капризов Лукиной художница.

— Да что ты понимаешь в театре? — Лукина разошлась не на шутку. — Ты хоть читала великий роман Моэма “Театр”?

— Уж не с его ли героиней вы себя сейчас ассоциируете? — хмыкнула Аделаида.

После чего Лукина топнула или хлопнула по гладильной доске, Мария Игоревна так и не поняла происхождения звука. Для неё он прозвучал сигналом стартового пистолета. Она решила более не терпеть измывательств Лукиной и заступиться за Делю.

Эффектно распахнув дверь (что-то подобное, с таким выходом, шло в ленинградском театре, когда она там, гм-гм, “работала”), руки в боки, появилась в проёме. Обратилась демонстративно только к одной Аделаиде, выстроив мизансцену так, чтобы полуоборотом отсечь Лукину из поля своего взгляда.

— Вы, Деля, думаете, она читала? Просто фильм смотрела. — Тут Мария Игоревна, чьё появление произвело на соперницу ошеломляющее впечатление (разве ж не того ты добивалась, дурында деревенская?!), захлопнула дверь и, плавно покачивая бёдрами, стала плавно закругляться в конце коридора.

Сейчас главное не дать Лукиной опомниться. Поэтому Мария Игоревна рассчитала свой проход идеальным образом: со стороны кажется, что она плывет, тогда как с каждым шагом она незаметно набирает скорость.

Ещё не успев исчезнуть с горизонта Лукиной, услышала пулей брошенный в спину, разъярённый, срывающийся на визг вопль.

— Поторопилась бы лучше на почту, а то за пенсией не успеешь очередь выстоять, пенсионэрка!

— От пенсионэрки слышу… — задумчиво развернувшись, выстрелила в ответ Мария Игоревна, да так едко, что Лукина потерялась.

И замолчала. В глазах Аделаиды, застывшей конной статуей (не дай бог, заденут!), Мария Игоревна увидела восторг и такое уважение, что поняла: уж в этом-то эпизоде она точно одержала сокрушительную победу.

13.

По совету Лукиной Мария Игоревна действительно отправилась на почту. Только не после возвращения из театра, а через несколько дней, как положено отыграв очередной (вероятно, самый любимый) спектакль, на следующий день.

В подъезде она столкнулась с соседкой. Та шла и плакала… Оказывается, у бедняжки сегодня вытащили кошелёк: последние деньги. Сердце Марии Игоревны защемило. Она переложила пакетик с костями, которые отдавала бездомным кошкам возле окна в подвал, в другую руку и схватилась под шубой за грудь.

Жест вышел пошло-театральным, Мария Игоревна смутилась и, чтобы выйти из затруднительного положения (соседка же ничего не заметила), пригласила её в гости. Отведать борща.

— Понимаешь… — смутилась Мария Игоревна. — Никак не могу научиться готовить маленькими порциями… каждый раз готовлю, точно на Маланьину свадьбу… а потом неделю расхлёбываю… кастрюля у меня большая, что ли…

Героиня Марии Игоревны в одном из спектаклей, где она играла хозяйку меблированных комнат, вот точно так же кормила своих нищих жильцов из большого, прокопчённого чана.

— А, может быть, я пытаюсь вот так обмануть одиночество? — подпустила задумчивости и лиризму актриса.

Соседка благодарно опустила глаза и улыбнулась: Мария Игоревна уже неоднократно зазывала её в гости, но обстоятельства складывались так, что не позволяли той постучаться в соседнюю дверь. А Марию Игоревну, за это доброе намерение, ждала на почте скорая награда: среди газет она увидела конверт.

Неделю спустя ей пришло новое письмо.

14.

Здравствуй, цветик-семицветик мой драгоценный…

Вот, всё время думаю о тебе, даже спать не могу. Представляешь, угораздило в таком-то возрасте влюбиться. Как пацан просто какой-то.

Каждый раз вижу тебя и замираю, ничего не могу с собой поделать, ступор нападает, и с места сдвинуться невозможно. Вроде бы до весны ещё далеко, а кровь бурлит и пенится, как шампанское.

Ты спросишь меня, почему я до сих пор не раскрылся? Чего жду? Сам не знаю, трудно объяснить, просто страшно попасть к тебе на язык, услышать твою язвительную реплику для меня просто смерти подобно.

Вот и хожу за тобой как тень. Как хвостик. Прости меня за эти глупости, за то, что тыкаю тебе, как старой знакомой… Просто мне кажется, что мы знакомы с тобой столько лет… столько зим… мне кажется, я хорошо знаю тебя и во время наших редких встреч (всё-таки раз в неделю это так мало!) я говорю с тобой о пустяках, а меня всё время так и подмывает сказать тебе, глядя прямо в глаза, что я люблю тебя, что мне так тебя не хватает.

Если бы ты знала, как мне хочется погладить тебя по волосам твоим, если бы ты знала, каким нежным я могу быть… Если бы ты только это знала…Без тебя нет мне жизни, только смерть одна, растянутая в бесконечность однообразных дней.

Впрочем, я не собираюсь пока что (силы ещё имеются) гневить Бога, но благодарю Его за такую возможность — увидеть вблизи свой заветный идеал. Многие не имеют даже и такой возможности. Так что мне ещё повезло.

Сильно повезло.

Убить себя я всегда сумею. Страшнее смерти мне решиться подойти к тебе… Даже это письмо… Знаешь, сколько я написал и порвал писем к тебе, прежде чем решиться и отослать. Благо почта недалеко, нужно решиться и мгновенно побежать к ящику, чтобы по дороге не раздумать.

Вечерами я смотрю из своего окна на любимый перекрёсток, на рельсы, уложенные крест-накрест. Рядом с моим домом течёт река и уходит вверх проспект…

Когда стемнеет, машины едут по нему, через мост бесконечным огненным потоком. Будто бы эта огненная река мчит мои чувства к тебе на северо-запад…

Будто бы это серебренная змейка вьётся по городу — от меня и до тебя, милая моя, родная…

Что бы я без тебя делал…Что я без тебя сделаю...

15.

Ну, и что теперь прикажете делать Марии Игоревне?

Второе письмо потрясло её больше, чем первое. В тайный заговор театральных она верила по-прежнему, хотя уже меньше: повторное действие требовало регулярности и воли, вот её-то и тем более системности у театральных отродясь не бывало. И всё-таки слова Лукиной, выкрикнутые в горячке, заставляли задуматься о том, куда сходятся нити заговора.

Возвращаясь в течение дня к безобразной сцене возле гримёрок, где распущенная Лукина вызала себя во всей красе, беспричинно напав на неё, Мария Игоревна вдруг поняла: близость к сцене — вот что так нас оглупляет.

Там, перед носом у зрителей, существует особенное пространство, со своими физическими законами в том числе. Приближаясь к ближайшему закулисью, актёр раздрызгивает остатки человеческого суверенитета и личности, превращаясь в одну из частей многоголового коллективистского монстра.

Странное, неуловимое ощущение. Ты ловишь его ещё в коридоре, возвращаясь из буфета или курительной комнаты. Но если на тебе ещё нет костюма, его легко бежишь, словно отдалённых раскатов грома, когда гроза может пройти мимо. Но если актёр надел парик и театральную одежду, это мрачно выкрашенное изнутри чрево, гигантская вагина, засасывает для того, чтобы переродить человека на время спектакля практически без остатка.

Перемелет и не поморщится даже.

16.

Именно поэтому театральные простодушны и злобливы, что дети: любое их появление на сцене, выныривание из пыльной мглы наружу к софитам, бьющим в глаза, к свету, можно сравнить с выходом младенца из матери — на свободу, на волю… какой уж тут ум-разум…

Когда человек заново рождается три раза в неделю (в крайнем, самом крайнем, случае три раза в месяц), он не может обладать хорошей памятью, помнить зло или же добро. Интенсивность переживаний не позволяет. Поэтому Мария Игоревна и отвергает с недоверием собственную теорию о происхождении шутки с письмами из театра. Сделать такую гадость под воздействием порыва сильных чувств, куда ни шло, но чтобы растягивать экзекуцию на недели — это для наших слишком. Не тот коленкор!

Выход на зрителя… Вот и с потаскушкой Лукиной они столкнулись возле сцены — в коридоре второго этажа, где гримёрки, и гладильная доска, и зеркала по круглой стене возле выхода на сцену, поэтому какой с неё, балаболки, спрос?! Тут, верно, иная история прячется. Но какая?! Вот бы понять…

Мария Игоревна ещё и ещё раз перечитывает одно письмо, другое… Тасует их, точно карты. Обращает внимание, что в более позднем возникает упоминание Бога, и это несказанно её радует.

— Ну, понимаешь, — объясняет она, стоя возле небольшого зеркальца в прихожей, невидимому собеседнику, — это как в метро увидишь у мужчины обручальное кольцо, и на душе спокойнее станет. Вроде как гарантия, что он на тебя не кинется, душить не станет. Женатые, они вроде бы как более стабильные. Так, что ли…

17.

Театр снова выпадает из сферы интересов Марии Игоревны. И письма тоже ей надоели, сидит целыми днями в кровати, молчит, на телефонные звонки (позвонил бы хоть кто!) не отвечает. Взялась зачем-то перечитывать сборник пьес, да так на странице со списком действующих лиц и оставила — буковками вверх — на книжном столике, чтоб странички загорали под светом настольной лампы, как на пляже…

Письма валяются тут же. Среди таблеток от давления и сигаретного пепла. Почти ничего не ест. Телевизор покрылся пылью, она её видит, но ленится протереть. Собралась приготовить борщ, обнаружила, что свёкла в холодильнике закончилась, облегчённо отложила. С отвращением посмотрела на замоченное в тазике бельё, но тем не менее так к нему и не притронулась.

Январь уже заканчивался, и февраль тихим, шевелящимся ужасом вползал вечерами в приоткрытую форточку на кухне. Где капает кран и из радиоточки, вместе с городскими новостями, сочится невидимая смерть.

Кое-как, механически, отыграла спектакль, зашла на почту и удивилась, почувствовав, что сердце заходится в предчувствии, как хозяйский пёс, учуявший приближение хозяина. Но письма среди газет не оказалось.

Значит, всё-таки театральные, подумала она, купила большую свёклу и пошла варить борщ.

На следующий день Мария Игоревна по самому пустяшному поводу (будем считать — от нечего делать) снова заглянула на почту. Ящик был пустым. Газеты ещё не положили. Зато на дне отсека она увидела новое письмо.

Третье.

18.

Именно после этого, третьего, письма Мария Игоревна окончательно убедилась в серьёзности происходящего. Оставим в стороне страсти из мексиканских телесериалов, мы — люди серьёзные и основательные: три письма — это, можно сказать, уже роман в письмах, “Страдания юного Вертера”, непознанная, можно сказать, закономерность.

Мария Игоревна решила, во что бы то ни стало отыскать адресата письма. Или же его автора. То есть, конечно, лучше бы, разумеется, того, кто пишет. Мужчина всё-таки. Но мы же ещё не знаем, как страдает женщина, которая этих писем так и не получила. И мы даже представить себе не можем, как изменилась бы её жизнь после такого пылкого и искреннего признания.

А вдруг она замужем? Ну, и что, какая разница, любовь всё спишет, тут же сама себе возражает Мария Игоревна, любовь — это такое чудо, такая редкость, какая бы она ни была, за неё можно простить всё, что угодно.

Себя Мария Игоревна окончательно выводит за скобки этой истории, как предмет, преждевременно состарившийся и возврату не подлежащий. Если не лукавить, не разыгрывать жертву обстоятельств, надо признать: одной жить тоже интересно. Временами.

Искать надо либо того, кто пишет, либо того, кому пишут. Два конца, два кольца, а посередине — она, Мария Игоревна, с тремя письмами в руках. Последнее, третье, её даже настораживает. Бог, возникающий в первом послании, хороший знак, но у писавшего совсем плохое настроение, упадок сил, поди ж ты, депрессия, нет-нет, нужно же спасать человека!

19.

Здравствуй-здравствуй, драгоценная моя…

Снова в который раз пишу тебе, потому что не могу молчать, потому что мне нужно выговориться, а я никому не могу рассказать про тебя. И вовсе даже не потому, что не поймут, просто я не могу делиться такой радостью и такой ношей с кем-то ещё. Ты — моё самое сокровенное знание. И без этого по жизни я — человек скрытный, одинокий, а тут ещё делиться тем, чем я живу, тобой… Лучше умереть. Тебя у меня, в моей жизни слишком мало, чтобы я ещё с кем-то делился тобой… Так и знай.

Дело не в ревности, просто я ненавижу себя и кляну себя за нерешительность, рву последние волосы на голове из-за того, что не могу подойти, взять тебя за руку, открыться тебе и сказать о чувствах, переполняющих мне мою душу и сердце. Сердце и душу.

Сегодня я нарисовал твой портрет, я не могу есть, не могу нормально спать, потому что всё время думаю только о тебе, смотрю на твой портрет и это похоже на помешательство. Но ты не думай, я не такой, я совсем не грубый, для меня физическое обладание женщиной не есть самая главная цель. Даже мысленно я не могу представить тебя без одежды. То есть я просто запрещаю себе всё это.

Что мне делать? Что? Я молю Бога, чтобы он хоть как-то помог мне разрешить мои сомнения, успокоить мои волнения, сделать так, чтобы ты стала моей, может быть, не навсегда, но хотя бы на время…

Хотя бы на чуть-чуть…

20.

Последние волосы…” Значит, перед нами лысеющий молодой человек (всех мужчин младше или ниже себя Мария Игоревна называла именно так), как минимум, за тридцать. Верхняя же планка может быть какой угодно. Впрочем, если автор не стремится, не надеется долго обладать любимой женщиной, косвенно это может говорить и о его преклонном возрасте.

Нет, чтобы написать просто и ясно: “остаток своих лет, Мария, хочу провести с тобой и только с тобой”, к чему вся эта неконкретная лирика?!

Значит, всё-таки надеется Мария на чудо, значит, всё-таки что-то ещё ждёт? Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Портрет нарисовал. Вот если бы он выслал этот портрет, она бы тогда эту ничего не ведающую счастливицу из-под земли достала б. А вдруг это и в самом деле она?

Ну, уж нет, нечего себя обманывать. Если бы он влюбился в заслуженную артистку России Марию Игоревну, то мог бы похитить её фотографию из фойе, например, или найти сцены из спектаклей в разных местных газетах. А однажды она, между прочим, выходила на обложке журнала “Театральная жизнь”, когда советская власть требовала большего внимания к культуре в регионах…

Да только кто теперь про это помнит: и про советскую власть, и про культуру в регионах, и про “Театральную жизнь”, и про Машу на её чёрно-белой обложке…

Как с белых яблонь дым. Прощай, моя молодость, прощай мой любимый сад, нет, никогда, никогда уже не сыграть мне Раневскую.

Вот что значит — быть одной ногой в прошлом: как в собственную могилу начинать спускаться.

21.

Только сейчас Мария Игоревна догадалась обстоятельно изучить конверты, написание адреса, где номер её почтового отделения и её абонентского ящика и ничего более.

Правда, в окошечке с обратным адресом автор письма нарисовал иероглиф в виде латинской буквы — “z”, с эффектной перекладиной посредине и завитками на концах параллельных линий. Никаких воспоминаний, кроме фильма “Zorro”, этот росчерк не будил, ни на что не намекал. Писавшего, по всему, раздражало это белое пространство, вот он и решил его заполнить, приручить.

Только сейчас Мария Игоревна обратила внимание на то, что штемпель присутствовал только на одном из писем — самом последнем, бледный и смазанный, он в дальнейшем мог указать на номер почты и, следовательно, приблизительного места обитания автора. Уже кое-что.

Правда, на двух других никаких следов почтовой оплаты не наблюдалось. Это, скорее всего, значит, что письма пришли на почту своим ходом, их сюда принёс хозяин (автор?) и попросил положить вместе с остальными отправлениями.

Это тоже неплохо, решила Мария Игоревна, перевернулась на другой бок и сладко заснула с ощущением славно потрудившегося человека.

22.

Часы показывали без двух минут два ночи, когда она соскочила с твёрдым намерением действовать.

Поиски предполагают два варианта — либо ты ищешь того, кто пишет, либо того, кому пишут. Сейчас, на данный момент, найти автора писем кажется более трудным — Мария Игоревна знает только, что он — лысеющий мужчина, неопределённого возраста и положения, живущий на перекрёстке с трамвайными путями.

Проще найти девушку. Мария Игоревна убеждена, что автор писем (пора уже придумать ему какое-нибудь имя, не может же он всё время быть пустым местом, пусть, что ли, станет Игорем?!), что Игорь ошибается с цифрой почтового ящика, значит, ей кладут письма Игоря по ошибке, вместо какой-нибудь соседней ячейки.

А почему Игорь? Почему не Эмиль или не Рауль? Не Рудольф, наконец?! Первое, что взбрело в голову, потому что.

И вот он приходит на почту, в чёрном, до пола, плаще, чёрная, широкополая шляпа скрывает его начинающую лысеть макушку. Тут Мария Игоревна хватает себя за руку: мать, ну какой плащ в феврале?! Какая широкополая шляпа?! Семидесятые уже давно закончились, новое столетье на дворе, теперь так не ходят, такое не носят, не модно, а широкополая шляпа и вовсе выглядит смешно и даже противно.

И вот Игорь приходит на почту, в модной спортивной куртке, выскочив из спортивного авто, энергичный, молодящийся, с проседью и морщинками в уголках блестящих от потаённых чувств глаз. Никитомихалковские усы, тяжёлый браслет...

Мария Игоревна делает глубокую затяжку: такой красться по чёрному ходу не будет, возьмёт силой и наглостью, нахрапом, отпадает вариант.

И вот Игорь в ободранном китайском пуховике и стоптанных башмаках (терпеть не могу нечищеную обувь), с длинными немытыми космами толкает ей в ячейку помятый конвертик.

— “Вы не глядите, что у меня здесь маленькая плешина. Это ничего, это от лихорадки; волоса сейчас вырастут…” — вспоминает Мария Игоревна слова убогого персонажа из гоголевской “Женитьбы” и резонно вопрошает: — Зачем же мне тогда его искать?

А чтобы сделать кого-нибудь счастливым. Чтобы справедливость и порядок восторжествовали хотя бы раз — в качестве исключения — раз уж так случилось — на подведомственной ей территории.

23

К утру запал проходит, часов в девять, Мария Игоревна падает в кровать и засыпает.

Потом встаёт с головной болью и отвращением к себе, начинает стирать, убирать, гладить, словно бы лихорадочной активностью пытаясь убить щемящее чувство ожидания несбыточного, много курит, смотрит в окно на проезжающие мимо, по Комсомольскому проспекту, машины, на небрежно одетых во всё тёмное людей, сливающихся с темнотой, превращающихся в движущиеся сгустки темноты.

Проходит ещё несколько дней, пока она наконец решает (или решается?) предпринять хоть какие-то действия. Всё это время она постоянно думает об Игоре и его возлюбленной, примеряет к ним разные ситуации, сживается с ними, как с родными людьми. Как с героями любимого телесериала.

Правда, девушка видится Марии Игоревне менее отчётливо, размыто. Оно и понятно: в руках у Марии Игоревны есть физические доказательства только его существования, с девушкой же актрису пока что ещё ничего не связывает.

Возможно, пронзает мозг несчастливая догадка, что он её себе придумал. Образ. Идеал. Которого не существует в природе. И что тогда?

Из-за неприятной мысли Мария Игоревна мучается, точно от ноющей боли в суставах, предвещающей активные снегопады или смену антициклона, пока волевым усилием не скидывает морок за порог сознания.

24.

Тут ведь вот какая интересная ситуация происходит: если по сути, то теперь Мария Игоревна знает о своём “подопечном” не намного больше, чем в самом начале, три недели назад. С другой стороны, за это время в душе её произошло столько сдвигов и открытий, что ныне невозможно относится к Игорю отстранённо.

Количество потраченной на незнакомца душевной работы обманчиво принимается Марией Игоревной (и в том она весьма похожа на любого из нас) за объём реальной информации. Однажды она допускает ничем не подтверждённую посылку (сначала о том, что письма “растут” из театра, затем, что их по ошибке кидают ей в ячейку), сживается с ней, выстраивая на зыбком фундаменте предположений феерические воздушные замки, полные подробностей и складок, закладок.

День за днём она перемалывает зёрна догадок в пыль, в муку, пока однажды количество не переходит в качество. Терпеть нет сил, в мозгу свербит одна, но непреходящая идея, овладевающая её существом до самого основания.

И Мария Игоревна выдвигается на почту, чтобы предпринять (как она шутить пытается) “следственные действия”. Может быть, старушка в окошечке что-нибудь видела, знает, подскажет, вот всё одним мигом и разрешится.

Останется лишь вернуть письма и распрощаться с тайной, ставшей за короткий промежуток частью и твоей жизни. Извинишься, что невольно сунула нос в чужое дело (но я же думала — они мне адресованы), и пойдёшь дальше своей одинокой дорогой.

25.

На почте, удачный момент, ни одного посетителя. В рабочем окошке тоже никого. Аккуратная мышка-норушка в синем халатике, привычно шуршавшая среди конвертов и газет, штампующая мягкие подушки бандеролей, отсутствует. На пустом стуле лежала продавленная подушка, облезлая и жалкая, как жизнь вокруг. Мария Игоревна даже покачала головой:

— Какая ужасная у людей, скучная и неинтересная жизнь, в которой главное — узнать, почём соседка яички брала. И где…

Из задумчивой меланхолии Марию Игоревну вывела почтальонша. Нет-нет, не мышка-норушка, другая, разухабистая, крашеная баба, которая вынырнула из подсобки, хлопнув дверью (омерзительно запахло борщом), шумно задышала, будто только что пробежала стометровку.

— А вы мне не подскажете…

— Справок не даём, — противно сказала вульгарная особа по ту сторону стойки, даже не поднимая на посетительницу глаз.

Мария Игоревна мгновенно вспыхнула, как сухой березняк, но сдержалась, произнесла, насколько возможно, нейтрально. Бесцветно.

— Я только лишь хотела узнать, куда делась та милая старушка, которая работала здесь обычно? Может быть, сегодня просто не её смена?

Бабёшка подняла густо подведённые фиолетовой краской глаза.

— А вам-то что?

— Мы вместе собирались сходить с ней в церковь Иоанна Предтечи, — зачем-то соврала Мария Игоревна, потупив глаза.

— Она этого… того… заболела…

— Надеюсь, ничего серьёзного? — Мария Игоревна изображала сцену светского общения из спектакля “Идеальный муж”.

Только актёрское отстранение позволяло ей иронично относиться к происходящему.

— Простыла, что ли… На следующей неделе, может, будет, — важно сказала толстуха и, поразмыслив, добавила: — А может, нет…

Мария Игоревна иронично поклонилась ей. Слегка. Запах закипающего борща, застающий врасплох, вызвал новый спазм отвращения.

Актриса поспешила выйти на улицу, тем более что ящик её на этот раз оказался пустым.

26.

Она даже обрадовалась отсутствию мышки-старушки, решила отложить поиски до её выздоровления, воспользовалась этой, весьма призрачной, отсрочкой, как поводом не трепыхаться.

Теперь, когда “следственные действия” оказались отложенными в долгий ящик, она со спокойной совестью могла приступать к обычным, повседневным делам. Выяснилось, что никаких особенных дел у Марии Игоревны нет и быть не может. Театр — не в счёт, театр — это судьба, а вот что делать, когда театра нет, когда он закрыт?!

Долгие годы она пыталась обмануть одиночество, переиграть его — в ванной комнате, в стаканчике, у неё стояло четыре зубных щётки. Чистила зубы Мария Игоревна только одной, остальные три составляли ей (щётке!) компанию. Муж, дочь, внучка — всё это где-то в другой жизни, в другой жизни…

Она уже давно забальзамировалась в своей подзатянувшейся осени, осунулась — в тяжёлом, спёртом воздухе, что пластами стелился вокруг неё или скручивался, подобно хлопьям пыли, в невидимые жгуты, пеленая актрису, как кокон.

Говорят, что пролитое впустую возбуждение порождает демонов, кружащихся в комнате греховодника и рукоблуда: с каждым движением тела, с каждым его толчком вылетают в реальность зубастые драконьи головки. Если это так, то в комнате Марии Игоревны уже давно не протолкнуться от невидимых сущностей, гроздьями свисающих с люстры и прочих предметов домашнего обихода, в этом смысле у неё всегда такой аншлаг! Яблоку негде упасть…

Вот силы, бродившие в ней, и забродили… забродили да перегорели, сожгли изнутри, так и не вырвавшись наружу.

Волосы можно покрасить, лицо заштукатурить косметикой, но строй жизни не спрячешь, судьбу не обманешь, не обманешь, блин.

27.

И всё-таки она не смогла безвольно бездействовать все эти дни. Получив четвёртое письмо, полное отчаянья, непонятых намёков и угроз учинить над собой смертоубийство, Мария Игоревна решила начать поиски.

Правда, что нужно предпринять, она толком ещё не знала, и поэтому разложила перед собой четыре письма, прочитала каждое внимательно, будто бы в первый раз, на листочек выписывая всю информацию, какую только можно выжать из непонятных, путаных строчек.

Отдельно, в столбик, под знаком вопроса расписала версии и догадки. Оказалось их не так много (все они нам более или менее известны), но достаточно для того, чтобы начинать вести “расследование” (как она себе определила это занятие, требующее мужества и терпения).

Слишком уж вызывающим показалось ей четвёртое письмо. Игорь метался между призывами к Богу и своей греховной, как он считал, страстью, рассказывал о том, что пристрастился пить снотворное, потому что в снах таинственная возлюбленная приходила к нему и утешала тихим словом, лёгким прикосновением.

Более всего Марию Игоревну расстроили слова Игоря о том, что портрет незнакомки, на который он молился весь этот месяц, порван. В припадке священного безумия Игорь порвал его на мелкие кусочки, потому что несовершенство рисунка, как он сам посчитал, оскорбляет образ женщины, ради которой он так страдал, так страдал…

У Марии Игоревны сердце сжималось от жалости и восхищения, она хотела помочь незнакомому человеку преодолеть заблуждения. Ведь он даже не догадывается, что письма его попадают не по адресу — совершенно стороннему человеку. Он-то расценивает молчание, как отказ, как укор, как жестокую игру на выживание чувства.

Именно поэтому священный долг Марии Игоревны — найти этого сумасшедшего и раскрыть ему глаза на трагичную нелепость всех его заблуждений.

Часть вторая
Середина

Глава первая. Живой как жизнь

1.

Макарова уже давно хотела спросить у Царя — не он ли участник “Живого журнала”, выступающий под ником Tchar, да всё как-то не получалось. Потому что две её жизни, дневная и ночная, были разведены и никогда между собой не пересекались. C полуночи и до утра она топталась в дневниках разных юзеров, делала закладки на новых френдов, днём моталась по клиентам, ублажая их сложными психологическими парадоксами.

А тут ещё юзер tormoz (www.livejournal.com/users/tormoz) воскрес. Накануне по дневникам прошелестела скорбная весть: позвонивший отцу tormoza юзер zalmoxis (www.livejournal.com/users/zalmoxis) услышал: тот здесь больше не живёт, весь де вышел, приходите на похороны. Ну, и разнёс это сообщение по всем чужим лентам.

Народ заволновался, начал терзать клавиатуры. Виртуальные самоубийства в “Живом журнале” происходили достаточно регулярно: некоторые пользователи, разочаровавшись в модной штучке, убивали свои дневники, исчезая из поля зрения сетевого сообщества. Впрочем, некоторые из них, не выдержав заочной разлуки с умозрительными знакомцами, возвращались в “ЖЖ” вновь.

Постоянные самоубийства и воскрешения были дежурной шуткой у “старослужащих” пользователей, никто этому тут уже и не удивлялся. Однако случай реальной смерти в русском “ЖЖ” произошёл, кажется, впервые.

И, как на следующий день оказалось, вышел тоже фиктивным: просто неполовозрелый tormoz напился, разозлил родителей, те и ответили предполагаемым собутыльникам “нашего мальчика”, что поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны. А излишне торопливый Zalmoxis, не уточнив полученной информации, объявил tormoza отныне несуществующим.

2.

Посыпались некрологи. Вскоре объявился и сам протрезвевший tormoz, сетевая общественность опознала его по отборному мату, характерному для подростков трудного переходного периода, а также отдельных эстетствующих элементов, экспериментирующих в “ЖЖ” с залежами великого и могучего.

Чуть позже вскрылись ещё более неприятные подробности этого воскрешения. Оказывается, zalmoxis обиделся за что-то на tormoza (возможно, что они выпивали вместе где-нибудь в предместьях Иерусалима) и решил разыграть своих товарищей, грубо отомстив собутыльнику.

То есть пошёл на сознательный подлог, подорвав одну из самых важных заповедей заочного пространства — принцип доверия. Ведь если многие из пользователей никогда друг дружку не увидят, приходится верить всем на слово. А когда тебя некрасиво используют в чужом “карнавале” (zalmoxis отчаянно настаивал именно на этом слове), как тут быть? Вот zalmoxisа и объявили провокатором, устроили обструкцию и временный бойкот. Самые отчаянные сторонники справедливости тут же выписались из списка друзей иерусалимского Гапона, и его без того немногочисленный френд-лист стал едва ли не прозрачным.

Макарова до рассвета следила за дискуссией, параллельно развивавшейся в комментах (комментариях) множества дневников, глаза её от постоянного чтения с экрана воспалились. А утром приехал Царь.

Макарова бухнулась к нему в машину (мимо проходила соседка-актриса, весело помахавшая ей рукой в изящной вязаной перчатке; Макарова сильно смутилась) и, вместо того, чтобы задремать, тут же спросила про “Живой журнал”.

Царь сделал вид, что вопроса не понял, равнодушно разглядывал улицу, отвлекался на прохожих, перебегавших дорогу, а потом и вовсе включил музыку. Сегодня Царь был явно не в духе. Или Макарова действительно накручивала и он просто не понял её вопроса?

3.

Сеанса не получилось — Царя лихорадило. Нервная дрожь сотрясала его тело, руки плясали, точно по углям, на перекошенное лицо Царя странно было смотреть.

Макарова поняла: надвигается кризис. Маленький диктатор решил “подбить бабки”. Тоскливо глядя в окно (замёрзшая река, спальные окраины), он всё время говорил о наступленье февраля.

Это тоже косвенно подтверждало принадлежность Царя к классу пользователей “Живого журнала”, где время от времени разрастались самые разные поветрия. Одно время юзер sheb (www.livejournal.com/useres/sheb) завёл моду на социологические опросы, многие откликнулись, поддержали начинание, а вот, скажем, anthonius (www.livejournal.com/users/anthonius) придумал записывать сновидения, и все тут же бросились вспоминать самые яркие сны. Или, к примеру, трогательная lbyf (www.livejournal.com/users/lbuf) объявила заочный поход по местам детских воспоминаний, и ленты “ЖЖ” покрылись радужными мыльными пузырями…

Макарова чувствовала, что реальная жизнь сетевых монстров сокрыта от неё, что она способна видеть только ярко освещённую витрину закрытого магазина. И что в “Живом журнале” проистекает какая-то таинственная жизнь.

Между тем волны увлечений сменяли одна другую: народу же нужно постоянно находить новые поводы для бесед. Однако существовали в “ЖЖ” темы, волновавшие пользователей всегда. К примеру, нумерология. Сетевой народ особенно подвержен мистике. И тут из общего числа выделялись null (www.livejournal.com/users/null) и таинственный zobuh (www.livejournal.com/users/zobuh), у которого на картинке, выполняющей в каждом журнале функции герба, жила страшная птица. Они и замутили “датские” игры.

Возможно, нумерология увлекала пользователей “ЖЖ” ещё и потому что первые русские журналы появились на границе двух столетий, а теперь — праздновали свой первый день рождения. Вот Царь, как человек впечатлительный и подверженный влияниям, и “попал”.

4.

Почему его так сильно волнует наступление февраля, Макарова узнала уже через пять минут: именно симметричность даты заводила Царя без вмешательства психотропных средств.

— Никогда ещё не было, не случалось такого дня — 02.02.2002.

Только один день в тысячелетие, — выкрикивал он и широко раскрывал глаза из-за обуявшего его приступа мистического ужаса.

— Вообще-то любая дата является эксклюзивной, — Макарова попыталась урезонить Царя длинным словечком.

— Нет, ты не понимаешь… — Царь был непреклонен. — Это особый, мистический день. Только один раз в тысячелетие открывается дверца в небо и выходит прощение самоубийцам.

Макарова приготовилась к худшему. Но виду не подала, сдержалась.

Ну, в самом деле, как тут быть? Бежать в милицию, вызывать врача? И что она скажет, психоаналитик доморощенный… Отвлекать Царя от пагубных мыслей? Каким образом? Уж не собственным ли телом?

Макарова мысленно переругивается с генеральным прокурором, сидящим у неё во лбу — кукушкой из часов, — оправдывается даже: ещё ничего не произошло, а она уже сгущает краски, кличет на свою голову беду.

5.

Вечером, попав домой, Макарова тут же, не раздеваясь, кинулась к компьютеру и загрузила дневник юзера Tсhar, надеясь в постах последнего времени (следовало покопаться и в глубине дневниковой ленты) найти следы плана, вынашиваемого “подопечным”. Где-то же он обязан был проговориться, если не в жизни, то хотя бы на “бумаге”. Тем более что, выплеснув очередную порцию замыслов, Царь вдруг точно трезвел, глаза его становились стеклянными, прозрачными, бездонными, даже страх берёт. Тогда он замыкался, скрючивался на кушетке в позе зародыша, замирал, только смешные полосатые носки наружу.

Порочная цепочка, на основании которой Царь выстраивал воздушные замки умозаключений, обязательно где-то должна давать сбой. Если найти неправильные посылки, разложить перед ним цепочки причинно-следственных связей, логично, на пальцах, объяснить, в чём заключается ошибка, он поймёт, он же умный, благоразумный.

Тут, главное, казаться убедительной. Макарова уже придумала как. Дело в том, что стихийный психоанализ открыл ей важную закономерность: все люди говорят только о себе. Даже если они ругаются, то все проклятья, выкрикиваемые в адрес неприятеля, они адресуют самим себе, соотнося их прежде всего с собственной системой ценностей, с персональной шкалой оценок.

Есть только один способ не выдавать посторонним баланса внутренней бухгалтерии: надевать маски, играть роли. Как в театре. Причём чем дурнее и ненатуральнее ты это делаешь, тем скорее поверят. В её психоаналитические способности же поверили…

Именно поэтому с Царём Макарова решила говорить от своего имени, без какой бы то ни было личины: она, одинокая, замотанная жизнью тридцатилетняя женщина, не очень хороша собой, хотя и ухоженная, не лишённая интеллекта и привлекательности, говорит с мужчиной приблизительно своего возраста, начинающим лысеть и беспокоиться о простате.

Именно для этого и нужно было досконально изучить живой журнал пользователя Tchar, сопоставить “свидетельские показания” для будущей “очной ставки”.

6.

Хотя Макарова так до конца и не понимала, не могла объяснить себея, зачем она залезает в это дело так глубоко?! Глубже, чем следовало бы! Что ей Гекуба?!

С детства Макарову мучила загадка: все люди одинаковы, выструганы по одной на всех схеме (и ключик можно подобрать к каждому) или же, напротив, человек человеку — марсианин и им не сойтись никогда?

Временами, когда она курила на кухне и щурилась возле компьютера, ей начинало казаться, что она всё про всех знает, понимает, может дать правильное объяснение. Но потом, выходя к людям, Макарова обнаруживала полную неподготовленность перед неожиданностями, которые подбрасывает жизнь.

И хотя пациентам она казалась уверенной, напористой и даже грубоватой, внутри у Макаровой стыла кровь от раскрывающихся порой перед ней бездн. Многие из доверивших ей свои тайны после нескольких собеседований раскрывались с иной, непостижимой стороннему взгляду стороны. Когда даже не представляешь, что под сердцем, что на сердце... Первоначальная картинка, карта-схема пациента, набросанная Макаровой впопыхах, разрушалась, и, как в хорошем детективе, мотивы преступления оказывались прямо противоположны тем, что придумал злой следователь.

Макарова поняла, что судить о людях по поступкам или тем более словам, по всей видимой нам надводной части — всё равно что пытаться раскусить логику и особенности театрального спектакля по афише или нескольким рекламным кадрам, создающим видимость, но не более того.

7.

В дневнике Tchar’a она обнаружила полнейшую безмятежность.

Tchar подробно описывал ощущения от фильма про французскую девушку, устраивающую соседям счастливую жизнь на Монмартре, рассказывал о поездке за город в прошедшие выходные (лыжи и глинтвейн на фоне соснового бора), пытался пересказать переводную книгу с непереводимым каламбуром в названии.

Впрочем, любому читателю дневника, через пару постов, становилось ясно: писателем или даже графоманом Tchar не был. Писал он невнятно, грязно, с ошибками, комкая и съедая окончания предложений. Что, впрочем, могло говорить и о повышенном волнении автора записок.

Большинство постов и комментов Tchar’a за последние две недели были посвящены спорам с другими юзерами. И чаще других здесь мелькали награды журналиста, скрывшегося за кличкой media (www.livejournal.com/users/media), лирика и циника, весьма известного в правительственных кругах, а также его друга под именем corsika (www.livejournal.com/users/corsika), знатока трубочного табака и завсегдатая дорогих ресторанов.

Заговорщики откликались на совершенно случайные реплики и не доведённые до ума записи Tchar, а после углублялись в дебри и недра живого журнала, уверенные в полной бесконтрольности и безнаказанности. Впрочем, и писали они на смешные, недостойные взрослых и солидных людей темы.

Пролистав дневник Tchar’a вдоль и поперёк, исследовав все ссылки и отсылки, все присланные реплики, контекст появления этих реплик в параллельных дневниках других пользователей (особенно пришлось потрудиться над списками друзей media и corsika, коих читало и комментировало великое множество народу), Макарова пришла к выводу: совы не то, чем они кажутся.

Речь в сетевых дискуссиях идёт о совершенно тайных вещах, и понять о чём так усиленно спорят достойные мужи из “ЖЖ”, станет понятно, только если вычислить код их тайнописи.

8.

Глаза устали, слезились, видимо, покраснели (в темноте не видно), а Макарова всё пялилась на экран, пытаясь разгадать загадку спрута, возникающего на её глазах — сотни ниточек тянулись к десяткам самых разных людей, большинство из которых обитало где-то совсем рядом — на близлежащих улицах, в соседних микрорайонах или (ничего исключать нельзя) в твоём собственном подъезде.

Одно непонятно: зачем нужна этим таинственным людям половинчатая публичность? Почему нельзя общаться напрямую, письмами прямо в почтовый ящик, минуя факт обнародования своих постов? Или “Живой журнал” выполняет роль селекторного совещания? Всё может быть, ясно только: никакое ФСБ не догадается в поисках заговора заглянуть в детскую игрушку. Хотя кто знает.

Макарова жевала чеснок и грызла ногти, мозги закипали, и даже когда парализованный муж во сне начинал беспокойно ворочаться, она не бросала буравить глазами экран компьютера, словно от силы и интенсивности взгляда зависела скорость разгадки тайны. Ей даже жарко стало, пришлось отвлечься, форточку открыть. Зашла на кухню за сигаретами, включила свет, снова увидела одинокого таракана, охнула от огорчения, но не погналась за ним, как раньше, а, точно прикованная, поплелась обратно в спальню к чёрной дыре, в которую уже успел превратиться внезапно потемневший экран, перешедший в режим экономии электроэнергии.

9.

Зазор между тем, что было зафиксировано в дневниках юзеров, и вторыми, неявными смыслами, Макарова нашла и в дневнике инфернальной красавицы из Пекина (лик её на фотографии раздваивался и был ненатурально прекрасен), ratri (www.livejournal.com/users/ratri).

Между пятничными разборами мотивов прозы Кафки и долгими светскими разговорами с богатой сумасбродкой furrr (www.livejournal.com/users/furrr), пытавшейся составить карту жизни с помощью разных парфюмов, выбирая в это время суток между Civenchy Oblique (forward) и Clinique (Happy), ratri запостила сообщение о некоем человеке, пытавшемся проникнуть в самолёт с бомбой, запрятанной в подошву красных кроссовок.

В репликах, подвешенных “за” этим постом (некоторые из них оказались авторами удалены!), то ли в шутку, то ли всерьёз разрабатывался план вооружённого восстания в городе Ч. Первым делом предлагалось захватывать почту (интернет-центр), банки и вокзалы. В дискуссии проявился и Tchar, но как-то неубедительно и (конспиративно?) вяло.

Пойдя по ссылкам, точно с досточки на досточку перескакивая из журнала в журнал, Макарова насобирала целую армию потенциальных террористов. Боевики, не мы!

Был здесь sap (www.livejournal.com/users/sap), “дружественный робот” (понимайте как хотите). И едкий re3ys (www.livejournal.com/users/re3ys), млекопитающее неопределённой породы, выведенное в недрах сети. И тяжёлый jblank (www.livejournal.com/users/jblank), главный наркоман Советского Союза. И пушистый dixi (www.livejournal.com/users/dixi), странный и мало понятный. И замороченный человек без имени — zurfreude (www.livejournal.com/users/zurfreude), готовый в любой момент к боевой готовности. И, наконец, thipharet (www.livejournal.com/users/thipharet), совершеннейший радикал, имеющий по любому вопросу (от войны до онанизма) запредельную точку зрения.

10.

Уже пару ночей провела Макарова в “Живом журнале” не как зевака и сторонний наблюдатель, но как дотошный исследователь. Дорвалась. Свиток тайный раскрывался постепенно, приносил всё новые подробности и складки.

Так она поняла, что тайная организация делилась на несколько кустов, во главе которых стояли уважаемые в своём окружении деятели, типа ratri или media. Сообщения конспиративного содержания чередовались с информационным мусором. То ли для отвлечения пытливых глаз, или из-за того, что заговорщики тоже люди и всякие мелочи им не чужды...

Руководил процессом таинственный юзер foma (www.livejournal.com/users/foma), дневник его состоял из коротких реплик, напоминавших приказы и указания. foma, на картинке которого лениво потягивался и подмигивал жирный котяра, пользовался беспрекословным авторитетом как старейший житель “ЖЖ”. Кажется, именно он затеял и привёл в движение механизм заговора, конечная цель коеого, как Макарова ни напрягалась, так и не становилась более понятной или очевидной. Власть и деньги — вот что сегодня волнует людей больше всего. Ну, может быть, ещё секс, заменивший любовь. И то — на закуску.

11.

Царь выглядел подавленным, молчал, не отвечал на вопросы. Что-то его явно тяготило, мучило, колбасило и плющило изнутри, обычное похмелье, случающееся у разочарованных жизнью мужчин?

— Ты знаешь первое правило бизнесмена? — решил поделиться опытом Царь. — Никогда не отказывайся сразу. Ни от одного, даже сомнительного предложения.

Макарова решила, что, несмотря на невидимые миру потрясения, Царь снова завёл старую пластинку. Оказалось, ошиблась. Отвлекал просто от насущных мыслей. Уводил в сторону.

— Ты знаешь второй золотой закон бизнесмена? — Царь посмотрел на неё, как больная собака. — Никогда и ни в чём не признавайся. Даже если поймали с поличным. Говори, что это был не ты. Даже если жена сняла тебя с любовницы, настаивай, что это она тебя совратила, заставила, напоила, подсыпала в вино снотворного. Или объясни, что на тебя нашло, что у тебя было минутное помешательство, что это был вообще не ты…

— А кто? — неожиданно для себя спросила Макарова.

— Ну, не знаю… — Царь задумался. — Твой двойник… Ну, там, на ходу придумай что-нибудь.

Макарова подумала, что она, — личный психоаналитик этого несчастного, теперь ещё меньше прежнего разбирается в его устройстве. И, скорее всего, никогда не сможет понять — что же там, за этим черепом, за этой кожей — теплится, плещется, таится?

Разговоры их давно уже перестали даже отдалённо напоминать “водные процедуры”, просто Царю хотелось поговорить. Выговориться. Чтобы слушал хоть кто-нибудь. Странно, что ему не хватает общения в “ЖЖ”. Впрочем, и там, кажется, его не сильно жалуют, комментируют редко, лишь узкий круг пользователей (членов определённой секции заговорщиков?), как же вытащить из него сокровенное?!

— Ты правда не ведёшь никакого живого журнала? — без всякого перехода спросила она у самозваного самодержца.

— А? — Царь выпал из задумчивого транса, повёл невидящими глазами, словно стараясь удержать убегающую мысль. — О чём ты спросила?

— Ты дневник ведёшь?

Царь даже усмехнулся.

— Ты хочешь спросить, веду ли я потаённые записи?

Макарова пожала плечами. Только бы не спугнуть.

— Разумеется, веду. Скоро ты его прочитаешь.

12.

А на следующий день он пропал. Не позвонил, не приехал. Будто корова слизнула. Будто и не было его никогда вовсе.

Накануне Царь заикался о командировке, о каких-то там поставках, за которыми нужен глаз да глаз, сколько ни напрягалась потом Макарова, так и не могла вспомнить, что он там лопотал про работу.

Или не про работу?

Всё смешалось в голове Макаровой: юзеры, люди, маски, лузеры, пузыри земли, сказки, сны дурные, видения больного мужа, облаками сгущавшиеся вокруг его постели, царские причиндалы — символы верховной власти. Короче, поднялась температура: девушка заболела. Грипп: типичный диагноз для истончавшегося времени года, эпидемия его уже давно бушевала в Чердачинске. В школах объявляли карантин, в аптеках кончился аспирин, говорили о жертвах и осложнениях, сколько ж можно — каждый год одно и то же?!

Так Макарова выпала из процесса, оказавшись на пару дней предоставленной самой себе и высокой температуре. Тело ломило и требовало отдыха от привычного образа жизни. Ночью просыпалась в липком поту, прислушивалась к организму, потом к равномерному дыханию мужа за стеной (только бы его не заразить, не выдержит), в туалет старалась ходить редко и отчего-то на цыпочках. В минуты просветления быстро готовила еду и ухаживала за мужем, надев марлевую повязку, потом, всё проклиная, снова валилась в мятую постель, укрывалась с головой и плыла в чернильную мглу жара.

И чеснок не помог, хотя, кажется, вся им пропиталась. И то, что общественным транспортом, после того как Царь у неё завёлся, уже давно не пользовалась. Грипп выдался необычный, тяжёлый (или она так ослабла?), не курила даже, какое там?! К компьютеру тоже не подходила: экран медленно покрывался пылью, а она пила чай с лимоном и выносила судно за мужем, всё.

И никто её не навестил, не спохватился, лишь несколько записей на автоответчике, необязательных и неинтересных, отвечать не стала, чтобы через трубку никому случайно заразу не передать.

13.

И всё-таки заразила. Мужа. Передала инфекцию. И тут же пошла на поправку. Сил пока не было. Но куда деваться: его же терпеть не заставишь. А муж терпел. Мотал головой из стороны в сторону. Переворачивала с боку на бок, чтобы не образовывались пролежни. Натренировалась. Как куколку, раз, раз — и в дамки. Кормила с ложечки. Дула на горячее. Надо много пить. Сладкое. Сладкого. Пот выступал на лбу.

Температура, сбитая белоснежными пуговицами горьких медикаментов, снова взлетала, как на американских горках. Не отходила ни на минуту. Держала за руку. Заглядывала в глаза. Что-то говорила. И снова — с ложечки, снова — дуть, чтобы не обжёгся. В соседней комнате открытая форточка с запахом весны: февраль, подуло влажным. Даже голову помыть забывала, дурилка картонная. Потом только догадалась — нужно снотворное, чтобы больше спал и меньше мучился. Корила, что мало уделяла вниманию и развитию. Зато на операцию накопила. Почти. Ещё чуть-чуть осталось. Впрочем, всё равно не хватит.

Пока выхаживала, пока сама поправлялась, составила план — попросить у Царя в долг, может, забудет потом, может, расщедрится и так спишет. Или поднатужится и отдаст она ему эти деньги, пусть только терпения наберётся, потому как сумма-то превеликая, сразу не потянуть. Так странно: дорогая медицина — норма жизни. Говорят, раньше иначе было, не так, как сейчас, да.

Трудно поверить. Вот интернет тоже всего каких-нибудь пару лет, а попробуй оторвать, представить, что не существовало, не было никогда — да разве ж такое возможно?! Почти перестала курить, растирала овощные супы, чтобы витаминов побольше, носилась косматая, начёсаная по квартире, однажды случайно поймала отражение в зеркале, устыдилась: на кого похожа? Словно уже и не женщина вообще, дойная корова, растолстела, расползлась, неряшливая, неухоженная, тьфу.

Но курить так и не бросила, а Царь так и не заехал, значит, поважнее дела имеются. Или новую игрушку себе завёл, неврастеник-то наш недорезанный?!

14.

По болезни Макарова пропустила массу событий в “ЖЖ”, где лента новых сообщений ползёт постоянно, невзирая на время суток. Теперь всё виртуальное население “ЖЖ” активно готовилось к заочной свадьбе двух юзеров — paslen (www.livejournal.com/users/paslen), жившего совсем недалеко (едва ли не соседней улице) от Макаровой, который сочетался “законным браком” с экстремальной девушкой ritaM (www.livejournal.com/users/ritam), русскоязычной писательницей неопределенного возраста из Буэнос-Айреса. Молодожёны никогда друг друга не видели, хотя и находились в устойчивой эпистолярной связи два года, два месяца и два дня.

Paslen, кажется, занимался фигурным катанием, много тренировался, ещё больше ездил — заметки в его дневнике пестрели экзотическими топонимами и списком правильно исполненных элементов. Впрочем, парню трудно давались прыжки в четыре оборота, поэтому высоких мест paslen никогда не занимал, мечтая уйти в профессионалы. RitaM была ещё более странной: постоянно писала о видениях, мистическом опыте, любила обсуждать проблемы сексуальных меньшинств, писала книгу о влиянии танго на половую жизнь Хорхе Луиса Борхеса. Никто из обитателей “ЖЖ” никогда её не видел. Поэтому в умозрительном сообществе гуляли самые разные версии — что ritaM — виртуал, что это какой-то известный сетевой деятель, лишившийся работы при Березовском (то ли сам Березовский), что это молодой, начинающий литератор, пытающийся привлечь к себе внимание зубров из книгоиздательского мира таким вот нестандартным образом.

Как бы то ни было, свадьбу назначили на конец февраля, активно к ней готовились: разрабатывали церемониал, придумывали подарки для молодых. Тусовка оживилась. Свидетельницей со стороны жениха стала bozi (www.livejournal.com/users/bozi), крутая бизнесвумен из Чикаго, занимающаяся экспортом антиквариата, и egmg (www.livejournal.com/users/egmg), профессор семиотики из Тарту (местная Сюзан Зонтаг). Интересы невесты представляли питерский денди fabulous (www.livejournal.com/users/fabulous), выбравший своим реальным прототипом Евгения Онегина, и леворадикальная faina (www.livejournal.com/users/faina) из американской глубинки.

В назначенное время все приглашённые должны были собраться в чате, зафрахтованном для такого торжественного случая. Таинственная ratri выполняла в церемонии руководящую и направляющую роль. Договорились чокаться шампанским с монитором, слушать одну и ту же песенку (гимном свадьбы выбрали старый шлягер “Go west” дуэта “Pet shop boys”), а потом оставить молодых вдвоём — заниматься, преодолевая страны и континенты, сами знаете чем.

15.

Жених так увлёкся этой игрой, что новую произвольную программу положил на танго аргентинского классика Астора Пьяцоллы. Макарова с замиранием сердца следила за его прыжками по телевизору — каждый из них мог быть сорван. Она вглядывалась в изображение этого человека, пытаясь соотнести его вид с тем, что он про себя писал в “ЖЖ”. Не получалось.

RitaM, как и положено невесте, капризничала, требовала особого свадебного меню (обязательное наличие копчёной курицы, разогретой в микроволновке, например). На что родные френды возражали: чем больше в ритуале окажется заложено обязательных элементов, тем труднее будет выдержать синхронность церемонии всем, сидящим у своих мониторов.

Макарова молча кивала разумности аргументов. Муж её шёл на поправку, появилось больше свободного времени, Царь так и не объявлялся. Вот Макарова и начала томиться.

Юзеры вовсю крутили умозрительные (и не очень) романы, описывали любовные похождения, назначали свидания. Медленно, но верно “ЖЖ” превращался в ярмарку невест, у нашего человека, каким бы занятым или продвинутым он ни казался, всегда одно на уме. Особенно в преддверии весны. На заговорах да на тайнах долго не протянешь, сдуешься. Ведь так хочется именно что тёпленькой кровушки пососать.

Вот и Макарова, сначала неосознанно, начала себе “жертву” на будущее подбирать.

16.

Paslen’a как молодожёна она отбросила сразу, также в “корзину” пошли скучный любитель модерна alberich (www.livejournal.com/users/albrich), разбиравший в своём журнале партитуры Шёнберга и Хиндемита. Решила она пройти мимо akova (www.livejournal.com/users/akov), слишком молодого, слишком несерьёзного (хотя и, несомненно, романтичного), излишне разгульного. Матершинного, опять же таки.

Таинственный житель Израиля bubnov (www.livejouranal.com/users/bubnov) не внушал доверия, потому что на всех своих фотографиях скрывал глаза. У любителя Гуссерля anthonius’a, ровно как и у большого человека в мире звукозаписи sheb’a, и у вгиковского сценариста dm_lihachev (www.livejournal.com/users/dm_lihachev), и даже у рядового любителя кино maksimK’и (www.livejournal.com/users/maksimKa), уже имелись крепкие семьи и многочисленное потомство, о чём они время от времени писали — то элегично, а то и прерывисто.

Осведомлённые люди corsika и media, судя по их записям, тоже были “при теле”, бегали на свидания, ревновали, кого-то встречали на вокзалах и аэропортах, дарили цветы и подарки.

Emdim’a (www.livejournal.com/users/emdim), представляющего из себя немого шизофреника (посты его состояли из сплошного мычания), и uale-alemu (www.livejournal.com/users/uale-alemu), каннибал, представляющий интересы малых народов, и Марк, kitaist (www.livejournal.com/users/kitaist), помешенный на Китае (о чём бы ни писал, всё, в конечном счёте, сводилось именно к нему), были отброшены Макаровой за очевидной невменяемостью — первый как ни рыба, ни мясо, второй — как кровожадный и непредсказуемый хищник.

Круг реальных мужчин категорически сужался.

(Продолжение следует)

Версия для печати