В предыдущем номере журнала в Музее поэзии “Урала” представлены два стихотворения Якова Андреева. Давние наши читатели знали этого поэта не только как замечательного лирика, но и как переводчика. Яков Борисович действительно был большим энтузиастом этого рода литературной деятельности и сумел сплотить вокруг журнала “Урал” целую группу поэтов, так же увлеченно, как и он, занимавшихся переводами, и наши читатели той поры могли знакомиться с новинками грузинской, литовской, украинской, белорусской поэзии и стихами зарубежных поэтов в переводах Майи Никулиной, Германа Дробиза и других уральских поэтов.

Предлагаемая публикация — попытка возродить прежнюю традицию. Представляем на суд читателей переводы Александра Воловика, уральского поэта, уехавшего в Израиль, Марины Старостиной, екатеринбургской поэтессы и комментатора радиоканала “Утренняя волна” на Свердловской государственной телерадиокомпании, а также Максима Анкудинова, уже публиковавшего в нашем журнале свои переводы.

Александр Воловик

С немецкого

В XX веке Германия и немецкий язык подарили миру трех великих поэтесс — Эльзу Ласкер-Шюлер, Нэлли Закс и Гертруд Кольмар. Все три были еврейской крови и потому разделили судьбы свои с европейским еврейством: Эльза эмигрировала в Палестину, и прах ее покоится на Масличной горе; Нэлли скрывалась с 1933 года по 1940 год в Германии, потом ей удалось уехать в Швецию (в 1966 году была удостоена Нобелевской премии); Гертруда осталась в Германии: не могла оставить отца, и уделом ее стал рабский труд, а затем депортация в Аушвиц.

Гертруд Кольмар

Мать

Ты любовь моя.

Я обнимаю тебя,

словно обхватываю корзину с цветами.

Остров весенний: снежно-белые гиацинты,

Синие крокусы, нарциссы цвета меда,

Серые и лиловые тюльпаны, из самых редких.

И твои цветоподобные очи распахиваются,

слово веер, и глядят на меня.

Что ты видишь? Себя.

Только саму себя.

Дитя мое.

Я касаюсь тебя ртом и ноздрями,

словно прекрасный плод в чаше,

где сладкое и горькое смешиваются так естественно:

на темнокожих сливах овальных

вдавленные в них твердые ароматные орехи.

Сияющие капли девственно-свежего лимонного сока

на виноградной кисти.

Так я касаюсь тебя,

дитя мое дорогое!

Сможешь ли ты быть, кем тебя называю?

О, раковина морская, нежный шорох.

Счастье. Небо, полное звезд.

Ах, все имена бессмысленны рядом с тобой.

Замыкаю тебя в сердце моем,

словно редкую чашу из оникса,

я не смею пить из нее,

или чудесную легенду

о великом медно-зеленом звере.

Тщетное оружие против бесплодных дней.

Ты, мой розовый кристалл. Ты, мой свет!

Слова мои безумны. Тьма моя зовет

тебя,

ибо в днях моих ты никогда не была.

Нэлли Закс

***

Но кто высыпал песок из туфелек твоих,

Когда тебе пришлось встать, чтобы умереть?

Песок, собранный Израилем,

Песок кочевий?

Обжигающий песок Синая,

Смешанный с соловьиными горлышками,

Смешанный с крылышками бабочек,

Смешанный с голодным прахом змей,

Смешанный со всем, что пало от мудрости Соломоновой,

Смешанный со всем горьким,

Что от таинственной горечи полыни.

О вы, пальцы,

Опустошившие смертельные туфельки от песка,

Завтра вы станете прахом

В туфельках тех, кто придет.

Эльза Ласкер-Шюлер

О Боже!

Только краткий сон везде:

В человеке, в зеленой листве, в чаше ветра.

Все возвращается — в свое мертвое сердце.

О, если б мир был всего лишь ребенком

И мог бы рассказать мне о первом вздохе своем!

Давным-давно в небе жила великая доброта,

Звезды давали друг другу читать Книгу книг.

Если б могла я хоть раз коснуться Божьей руки

Или увидеть луну на пальце Его…

О Боже, Боже, как я далека от Тебя!

Марина Старостина

С английского

Томас Дэвис

***

Желанна ты и вечером, и днем,

Случайным сном зайдешь иль просто повидаться,

Любовь и хмурый день зажжет своим огнем,

Я петь готов, любить и поклоняться.

Вильям Вордсворт

***

Мне душу вечный сон сковал,

И боль, и страх забрав.

Единым с целым миром стал,

Единым — с лугом трав.

Застывший воздух — тоже я,

Мирской не слышу звук.

Со мной вращается земля,

Но где же сердца стук?

Максим Анкудинов

С французского

Жюль Сюпервьель

Струя

Наблюдают струю за кормой и никогда — корабль,

Потому что счастье уже уплыло с этой струей.

Смотрят вглубь всеми глазами,

Замечая наконец желанную поляну,

Где бегут большие олени во всем своем благородстве.

Охотники не вступают в эти края без слез.

Будет и утро после холодной ночи,

И узнают его по глазам, затопленным любовью.

Что же мы можем поделать с этой болью?

Вывесить вымпел боли, чтобы не выть от нее.

Малая часть парусов ее хлопает в воздухе,

Ветер забрав, радуясь этому ветру.

Далеко от лодки или корабля —

От весел до руля, от тарана до ахтерштевня.