Андрей Санников — автор книги стихотворений “Прерафаэлит”, известный телепублицист, лауреат премии Союза журналистов, автор нескольких документальных фильмов. Стихи публиковались в журналах “Октябрь”, “Золотой век”, “Несовременные записки”, “Уральская новь”, “Урал”, в зарубежных периодических изданиях, антологиях современной поэзии. Живет в Екатеринбурге.

 

***

В железных дурдомах,

где иней и солома,

где кожа, будто клей,

где снег сухой во рту —

меня спасло одно:

предощущенье дома,

похожего на тот,

в котором я умру.

Когда моей рукой

мне кто-то резал вены,

когда вокруг, визжа,

откатывалась кровь,

когда напополам

распахивались двери —

я не нашел свой дом

среди чужих домов.

В проломленных церквах,

в продавленных общагах,

в прокисших деревнях,

почти сходя с ума,

обнашиваясь и

слабея и нищая, —

я не нашел свой дом,

впадая в дурдома.

Я помню этот дом

(а я его не видел,

он одинок, вокруг —

слюда или вода),

в который я войду

и никогда не выйду,

в котором я смогу

остаться навсегда.

Письмо

гребцами на автобусных галерах

мы были днем а по ночам мы были

старательные грузчики любви

все наши биографии угрюмы и так нежны

что никому не надо

их знать а сема смерти очевидна

и совпадает с родиной как тень

***

Идет ли вяленая кровь

из-под надрезанной клеенки?

Из-под ногтей у докторов

видны рентгеновские пленки.

Подмышками висят ножи.

Когда я подымаю руки —

ножи летают, как стрижи,

визжа и радуясь, как суки.

О, осень! Оленина слез!

Я ел тебя в конце охоты

на фоне вянущей пехоты,

сопровождающей обоз.

***

Как только голые селенья

войдут, взирая, в города

потрескивающего пенья —

ты вдруг очнешься. И тогда

лифт водяной полуподвальный

надавит в сахарный кирпич

и полночь, фразою овальной

зевая, спросит час и пить.

Присни себе покой и волю,

любой размер любых имен.

Но нашатырный спирт-католик

уже на резкость наведен.

***

Окостеневшие веревки,

остекленевшее белье.

Мир в заморозки так подробен —

как небогатое жилье.

Как будто кошки на деревья,

балконы влезут на дома.

Простой замок на нашей двери

копейкой отопрет зима.

И через силу, еле-еле,

мы, сидя в кухне, говорим.

И на черствеющую землю

намазан тощий маргарин.

***

Олоферн. Олигарх. Ономастика сна.

Не годится. Второй вариант: наступил

алкоголь. Френология танцев. Тесна

рвота-горлица. Краснодеревщик-распил.

Где я видел его? Иоанн ли (твоя

принакрытая нимбом на блюде от мух),

ли Горгона? Вот фобость Юдифи! Поя

про себя, про запас, про прости или вслух —

о, опамятуйся! Вар, верни! Фоломей!

Веверлей! — масло, блеск, водяные ступни!

Рефлекторно — мосты. Постепенно — скромней:

Олоферн Волобуев.

Стук стыков.

Огни.

***

Памяти Вити Махотина

Занемела моя жизнь, затекла.

Бьешь ее в лицо кулаком,

а она молчит, глупа и светла,

только слезы отирает платком.

***

То жесты, пустующие, будто жесть

без тяжести, то сообщения с мест,

то спишь, то проснешься и выйдешь,

то в городе этом увидишь

походы дыхания, длинные дни,

глаза голосов…

Отвернись, оберни.

***

Я про себя три раза повторил

всю эту жизнь, но, глядя на запястья,

я вижу, что не выучил урок.

Коснемся правил воздуха, перил —

как перерыва, или же несчастья —

как голоса, вытягивая слог.

Господень! Так окликнули тебя

в сенях у сна в тот августовский полдень.

Окликнули — ты обмер и запомнил —

но слева или справа — оглянись!

Не оглянулся, горло теребя.