Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2002, 7

Стихи

Владимир Сибирев был, что называется, человек поступка. И вряд ли сейчас кто-либо из тех, кто его помнит, мог бы попенять, вспоминая поэта, что-де не сдержал слова, не выполнил обещания, отмолчался в принципиальном споре. Прямота и точность суждений, бескомпромиссность, неуступчивость, верность исповедуемым принципам — все это, свойственное натуре Владимира Петровича, присутствует и в его стихах.
Сказалось в лирике Владимира Сибирева и то обстоятельство, что в молодости он служил на Краснознаменном Черноморском флоте. Отсюда — многие реалии в сюжетах стихов и особенности образного строя. Но, коренной уралец, поэт всю жизнь оставался верен также и родному краю. И эти две любви поэта, их органическое слияние и единение, выделяли его лирику в уральской поэзии как явление своеобычное и приметное.
Владимир Сибирев издал более десяти сборников стихов для взрослых и детей, публиковался во многих журналах и газетах страны и различных коллективных изданиях, был членом Союза писателей. В течение многих лет был он и автором нашего журнала.
В этом году Владимиру Петровичу Сибиреву исполнилось бы семьдесят пять лет.

Ночной пейзаж

В рекламном блеске
Сумрак хрупок.
Антенн продрогшие леса
Напоминают мачты шлюпок,
С которых сняли паруса.
И позывные дальних раций
Томят их тягой колдовской.
И, словно компас,
Серебрятся
Часы на башне городской.

На мысе Сарыч

Когда встает туман береговой
И Сарыч красным от бессонниц оком
Просматривает на ночь
Сектор свой,
Я словно бы у Греции под боком.
Хоть говорят на русском языке
Здесь и рыбак, и водолаз, и стропаль,
Но что ни поворот на большаке,
То Херсонес, Фарос или Кастрополь.
Двенадцать миль
От каменистых гор.
Всего двенадцать под моим дозором,
А там уже нейтральный коридор
И рандеву с есенинским Босфором.
…Крым,
Запустивший пальцы скал
В прибой,
Мне показался обрусевшим греком,
Задумавшимся над своей судьбой
И над грядущим
Двадцать первым веком.

Монолог защитника Севастополя

Когда под обвалом сырой темноты
Акации клонятся низко,
Мне голос доносится
Из-под плиты
Заброшенного обелиска:
— Придавленный камнем,
Лежу с тех времен,
Как кровь мою выпила речка.
Себе оставлял я последний патрон.
И зря.
Оказалась осечка.
А тут уж и фрицы.
Я ткнулся в песок,
Горячей шрапнелью ошпарен.
Эсэсовец
Пнул
Мой простреленный бок,
Добил меня крымский татарин!
Потом он карманы мои обыскал,
Разжился расческою медной
И, плюнув в глаза мне,
Легко зашагал
За немцем походкой победной.
… Конечно, второй раз в могилу не лечь.
Но вновь над собой, как когда-то,
Я слышу гортанную злобную речь.
Опять
добивают
солдата.

После дальних дорог

Здесь лавр тоскует
Под горою
В плену цветочной мишуры.
Там кипарис
С такой корою,
Как будто вовсе без коры.
И я спускаюсь в подземелье,
Туда,
Вдоль запотевших стен,
Где леденящие коктейли
Взбивает местный супермен.
Где капитаны дальних линий,
Уткнув соломинку в фужер,
Толкуют в сигаретной сини
Про Барселону и Танжер.
Текут спокойно разговоры
О грузах, выписке фактур…
Точь-в-точь как бийские шоферы,
Устроившие перекур.

***

Самоотверженно рискуя
Ожечься росчерком стрижа,
Смотрю на даль, почти морскую,
С двенадцатого этажа.
Роняет сад листы сухие.
Столбится пыль от колеса.
И входят в душу три стихии:
Земля, вода и небеса.
А где-то, струями шальными
Шлифуя чуткие рули,
Названьями, насквозь земными,
Смущают чаек корабли.
Неся руду, бросая тралы,
Во всю ивановскую прыть
Плывут “Сибири” и “Уралы”
Через моря.
И будут плыть!

Публикация Веры Сибиревой

Версия для печати