Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2002, 2

Стихи

Дмитрий Теткин — родился 20 лет назад в г. Лесном. В настоящее время образовывается как философ в Уральском университете. Постоянный автор журнала “Урал”.

* * *

Заискрит боржоми в горле, рядом дедушка живой,
Первомайское застолье, отсвет белый ножевой,
Шпроты, всякие салаты, папа выпивший чуть-чуть,
В телевизоре парады, у солдат блистает грудь.
Я сижу счастливый очень, пью себе томатный сок,
Самый умный и красивый, самый маменькин сынок,
О судьбе не помышляя, развитый не по годам,
В кресло заберусь с ногами, книжку никому не дам.
“Детская энци-кло-пе-дия” — читаю, можно жить,
Там в главе “литература буржуазная” лежит
Золотинка.

* * *

Что за беспомощность моя, что за
Использованность рифм, созвучий,
Всех смыслов и мотивов, что за сучий
Век, ночью воспаленные глаза

Закрыты настежь, все-таки внутри
Зрачка, где океан дрожит соленый,
Есть образ твой, что не в меня влюбленный, —
Неврозы, слезы, розы, даже три.

Надоедает жить в просторах книг,
О бытие страдать в библиотеке,
Мне седуксен бы выкупить в аптеке
И видеть сны, забывшись в тот же миг.

Ирония, цитата, пустота.
Все тра-та-та, а занял чье-то место
В журнале. У подруги тили-тесто,
Она выходит замуж, жить до ста.

Хоть виноград тысячелетний рад
Мне — град, стучащий по автостоянке,
Где я пою после вчерашней пьянки
Среди сигнализаций и оград...

* * *

Не золото, а ржавчина листвы,
сплошное месиво под каблучками
красивыми, когда еще на вы
с одной тобой общаюсь не стихами,
а черт те как, не пьяный, но дурак,
про время года и литературу,
сентябрь, кругом вода и полумрак,
поскольку вечер все-таки, фигуру
твою фигурой речи заменить,
конечно, можно, но едва ли нужно,
судьба скорее ниточка, чем нить, —
пусть шарик отрывается воздушный.
За ним шагнуть несложно из окна,
хотя смешно, грешно и безутешно.
Жизнь неизбежна больше, чем скучна.
Хотя всегда права, права, конечно...

Элегия Н.С.

Колыхание сердца, сухая подушка, тупик
Невозможной любви, как возможность печали и слова,
Но мне жаль, что я снова тебя не встречаю уже
На окраине лета, последнем твоем этаже,
Где стоишь ты с собакой, а любишь, конечно, другого,
Предлагая мне дружбу, и жвачку, и ангельский лик.

В записной моей книжке десятка и презерватив,
И не то что бы счастлив, но хочется даже не секса,
А случайности, нежности, зыбкости, музыки и
Как бы точки паденья наверх, пустоты в бытие,
Ощущенья почти завершенного нового текста,
Ты меня не жалеешь, хоть в общем-то и не красив...

Все подруги твои говорят, что не надо тебе
Со мной вовсе встречаться, поскольку я циник и кто-то
Там еще, вроде хам, ненормальный, дурак, идиот,
Вечно грустный, с приветом, вообще лучше от
Меня дальше держаться, а то, мол, проблемы, заботы,
Что потрахаться хочет, как все, и т.д. и т.п.

Ты останешься в памяти — радость, улыбка, подвох
Неумения, непонимания — просто знакомой,
В типа стильной одежде, бегущей от мира туда,
Где звезду отразит на очках дождевая вода.
Притяженье планеты, но все-таки мы невесомы...
В твоем белом подъезде написано, что “Серый — лох”,

Бесполезно в стишках мне тебя обнимать хоть чуть-чуть.
Ощущение несовершенства, что, в сущности, то же,
Что и знание, что совершенство возможно, что то,
Что нельзя описать, — недоступность, прекрасней ничто,
Словно к первому снегу касание радостной кожи.
Ты целуешь его и, с разбегу бросаясь на грудь...

* * *

А. Ситникову

Не стоящая ни гроша,
но настоящая душа,
как сигаретный сизый дым,
лети над городом моим,
не больше, чем чужим, зато
там я всегда живой в пальто,
и первый мокрый снегопад,
которому немного рад,
мне робко падает в зрачки,
смеются рядом девочки,
но я люблю другую, ту,
что видел в спешке на мосту
я из трамвайного окна.
И так банальны, так бана...
в газетке наши имена.

* * *

В предпоследнем трамвае не спишь, а в окне
Над вечернею тьмой пролетающих зданий
Отражается профиль красивый вполне,
Макияж и улыбка... не хватит названий.

И двух слов не связать, как дурацкий шнурок.
Незнакомка, мираж, не шатенка, студентка.
И уложены волосы, слышится рок
Из наушников плеера. К счастью, коленка

Согревается справа — хороший трамвай.
Остановка, и, выйдя нисколько не быстро,
Муза прямо в киоск, а ты дальше мечтай —
Чтоб кареты и розы, признание, выстрел...

Декадент-неудачник, кто сам ты себе,
Перепутал совсем времена и призванья,
Только лысый Казарин поверит тебе,
Как ее ты любил, и в свое оправданье

Ты получишь семьсот гонорарных рублей,
Словно черновиками больных тополей.

* * *

Желание быть вместе навсегда
обречено на счастье и разлуку,
и, добавляя жареного луку
в кастрюлю, где давно кипит вода,

ты плачешь и смеешься, словно бы
предчувствуешь, что вскоре мы друг другу
надоедим по замкнутому кругу,
пока же суп едим и нет судьбы.

Пусть быт превозмогает бытие,
нам дарено другое напряженье,
не соблюсти законы притяженья
земли в ее сплошном падение.

Музыки в общежитии звучат,
за стенкой голос матерится, споря, —
Как далеко до греческого моря...
Но полуголый клен не виноват,

что можно страсть легко изображать,
по счастью, это вовсе и не сложно,
и нежность так смешна и невозможна,
и радость так бездарна, что не жаль

расстегивать, и сбрасывать потом,
и целовать, и гладить, чуть касаясь,
за теплоту вовеки не таскаясь
и возвращаясь русским языком...

Все синтаксис прикосновенья, мне
так трудно различать уже движенья
нас, ибо все одно воображенье,
изнеможенье немоты во сне...

Среди дверей в мерцании лампад
дневного света вечером предзимним
к тебе я шел по коридору... и мне
так хорошо не уходить назад...

* * *

Я не увижу листопад в Стокгольме,
зато пройдусь с тобой по Компроспекту,
Где тополя растерянны листвою, кругом сентябрь, наставший понемногу,
И дети снова в школу заспешили, а ты ее закончила. Инспектор
ГИБДД в машине с мегафоном все смотрит, как бегут через дорогу
В бантах огромных белых первоклашки, но не по зебре, а куда попало
Ты говоришь: “была на дискотеке с подругами ...что стильно одеваюсь,
Что отчим пьет, что начала работать и рядом с домом продавщицей стала,
И что грузить тебя совсем не надо, и что дурак, и спать не собираюсь...

В моем портфеле Деррида и Бродский,
в кармане джинсов мелочь и дискета,
И я весь из себя такой писатель, талантливый, зато провинциальный,
В ботиночках, в плаще и с сигаретой, хотя и не курю, но с сигаретой.
Ты спрашиваешь, волосы поправив:
че значит твой конфликт экзистенцальный?..
А г. Лесной божественно-прекрасен: рабочие не дремлют на заводах,
Груз стратегический разгружен ночью, и молоко, как никогда, приятно,
К онкологу по записи бесплатно, погода все прекрасней год от года,
А чистота на улицах такая, что уезжать не хочется обратно.
Ах, божтымой! Березки то рябины, фонарики и урны с украшеньем,
И можно, заходя в библиотеку, в буфете съесть нежирную котлетку,
И, старушонке руку потрясая, с лица неутомимым выраженьем,
Сказать ей: “да, поэма об утятах заслуживает высшую отметку...”
На площади величественный Ленин, в Новом районе здания цветасты,
Кругом не стукачи, а цвет науки, кругом спортсмены с добрыми глазами.
В твоем и продуктовом магазине полно минтая и томатной пасты,
И кажется счастливым, между прочим,
все, что могло случиться между нами.
Но бывший бойфренд твой плюется ловко,
прощаясь с козланострами своими,
И на углу стоит предположивший, что “этот пиздобол конкретно схватит
За то, что ходит с телками чужими...”

Версия для печати