Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2002, 2

Стихи

Василий Чепелев(род. в 1977) – поэт, прозаик. Лауреат премии журнала “Урал” за лучшую поэтическую публикацию 2000 года. Участник Второго Московского международного фестиваля поэтов. Живет в Екатеринбурге

***

К.Т.

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
все подозрительно: подпись, бумага, числа…
И.Б.

Это мой любимый. Не надо ронять сапоги.
Лучше они пусть стоят в изголовье,
Чем морщатся шеями из кирзы
На загрязненном полу среди дорогих
Гостей и дешевых гостий, чьей ловлей,
Скучая, мы занялись теперь вдали от грозы
И от греха подальше. Я не похож на вора —
И на мента — завтра отправлюсь искать следы,
Отметины, что деятельность кипучая
Спящего о бок боком от съеденной мандрагоры —
Не могла не сделать — оставила, и теперь уж горды
Собой все семьдесят один фрагмент хронологий случая.
Забавные игры. Кровь подбирается мимо локтя к пальцам.
Не надо было снимать наблюдение и менять его на билеты.
И чтоб гончим не выдал — ни моим, ни своим, —
Теперь ищи ресницу в стогу и слушай, как хвалится
Осенним утром. Щурься собаками в разгар лета.
А синий залив пытается стать голубым.

Sunday

Там, откуда я родом, купальщики мокрые, те,
что не ходят, когда темно,
Обсыхают при свете восточной луны, покрываясь узором, лестницей
Из кристалликов соли. Их шепот глушит прибой.
Их взоры роднит с водами моря глазное дно.
Я знаю только одно. А в ветках упавшей ивы плещутся
Новоприобретенные. Псы и мальчишки
заражают друг друга самими собой.

Просыпаться с утра здесь не принято одному. Жара, и разбудит взамен
Запаха кофе – запах воды, тела и глаженой простыни.
Твои спящие плечи. Слезы скрыты до самых гланд.
Телевизор, включившись, смеется при виде твоих колен.
Спина солона от моря. И мне не хочется в эти дни
Повторяться словом “верни” every day and every night.
И тем самым произведением, чье месторасположение
На моем рабочем столе завершилось из лени или по
Недоразумению и которое вместо этого заблудилось в сти-
Хотворении, тени происхождением на лице и неразученным рвением,
Естественным, как гиена; словом, неожиданным, как сельпо,
Я хочу передать привет. Одними губами. Твоим позвонкам, лопаткам
обычно такое льстит

Denver, Colorado

Пронизывающий ветер иррационален, как хоровод. С берегов Невы
голубые глаза, побелевшие пальцы.
Федор играет в прятки. А я наблюдаю в окно ветки китовых деревьев.
Они подросли до моего этажа, до моего лица и корни все глубже прячут.
Ты мне должен? Разберемся. Кто-то, смотри, умирает, старается —
Старик, угощавший нас мраморным мясом и молодым. Он, постарев,
Не нашел себе вод для объятий, чем здешние, глубже и мягче.

Позвони, закажи билет до Америки. Денвер? Так нам и надо.
Проснемся завтрашним утром на влажных простынях мотеля,
разбуженные машинами.
Из окна — ничего не видно, город. Поедем, посмотрим, что за земля,
Узнаем, зачем в такие непримечательные деньки здесь, в Колорадо,
С его фермами, оросительными каналами и затопленными лощинами,
Куда любят заплыть мальчишки, мог оказаться я.

Первое предложение

Маленькая станция на линии, ведущей в Россию.
Ноябрь. И снова, ближайшее энное время года,
Предстоит играть в меньшинстве за команду всего остального мира.
Ступать на гулкие шпалы, следить и думать, рифмуя слово Василий
Со словом деньги. Под ногами будет кружить щенок любимой породы,
Впервые ступая на снег и дрожа, словно мишень из тира,
Или – как занавески в проезжающих пассажирских и скорых,
Идущих туда, куда не доходят ни взгляд, ни море, ни континент,
Куда уплывают звездочки, померещившись перед глазами,
Если резко встанешь с дивана и шагнешь к книжной полке, ища опору.
Пес машет хвостом, а я – машинисту шапкой, чтобы слышать гудок в ответ.
Снег идет, и все новые дети отращивают усы и говорят “мы сами”.
И все светлее ночами. И чьи-то цепкие руки хватают
Меня за подол телаги, высовываясь из шума, из ветра, –
Пальцы качаются, суставы хрустят, подделываясь под лес.
Эта станция слишком глуха и мала, и я отправляю в аут
Мне адресованный пас. Пьяный стрелочник, как горло барана,
разрежет красную ленту.
Я приду умирать на остров Барсакельмес.

От окраины-2

Сначала — центральные улицы спальных микрорайонов,
на чьи кипящие лица выбрасываются тенями кухонные разговоры;
улицы, днем через которые переползают гусеницы-старухи —
от поликлиники до аптеки; где торгуют фруктами
липкие азиаты и бывшие соседки по лестничной клетке;
улицы, которые четырежды в сутки переходят детки, не выросшие за лето, —
детки в дешевых куртках и спортивных костюмах, не устроенные родителями в приличные школы;
наблюдение из окна трамвая за подобными улицами результативно, как баскетбол

(литература, как кровь по сосудам мозга, движется к перемене пола).

Но если долго
сидеть, уперевшись лбом
в костяшки пальцев, а ухом — в стекло с надписью “сделано (Боже, типа, как давно это было) в ЧССР”, будет больно
всем.

И в конце
кондуктор разбудит меня (иглы в затекшей руке) на Народной Воли,
неподалеку от места, где произносят “да”
абсолютно многие, даже вода,
по зданиям
ударяя и о провода,
новые капли рождая,
даром,
что всё равно твои номера телефонные разбросаны по городам.

***

Ведь
закалившееся на юге
и запылившееся в Москве, где люди
думают/ходят быстрее, причем и летом,
когда среди толпы – тающие лбы;
где по контрасту так сонно можно
пройти отдыхая, никуда не не успевая,
сжимая в руке газету спортивную, здесь
не мажущую типографской краской
отпечатки пальцев ласки,
и где люблю я сильнее “да” и злее,
чем “нет”, скользкое, словно нить, –

вернувшееся, заспанное с дороги, с вагонной тряски,
солнце мое ясное
вышло покурить.

***

Осеннее утро, не отличимое покамест
от лета. Тучи медленно разбежались,
а где-то наступило
время, когда пьянеют лошади.

Сын перевел – как мило –
весь лак для волос с проседью
искусственной на бесфреонной основе,
избрызгав его на руль и раму
велосипеда, и таким образом вновь,
впервые придумав моду.
Его мама останется без седин еще что-то возле года.

Чайный китаец в соло-
менной шляпе напевает разрезом глаз, до пола,
рифленого, будто бы макароны, не доставая в трамвае
ногами, а я вспоминаю,
как играют во вскрытие нежности и, стесняясь, заменяют
всего лишь звонкий звук в имени – на глухой,
е – на дрожащее ё, а покой –
на телефонный звонок:
“ты проснулся?”.

***

“Я по-мальчишески изгородь не
перемахивал даже в детстве”, — это,
извиваясь ночью на простыне,
буду думать остаток лета,
соблюдая ли стройность С.,
или трогая трусость Т.,
просыпаясь в своей на время постели от сна по чужим машинам,
угрожая телом чьим-то зрению в минус шесть
и ножницами — на плюс десять тянущей бороде,
вместо “и...” выговаривая трусливо какую-нибудь “Ирину”,
сам с собой на пару шагая в лес,
чтобы там, ногами пошаркав, расчистить почву
от полуторалетних листьев зарифмованных вблядь берез
для того, что my baby похож на других не очень;
два глубоких делая вдоха — за вдохом вдох —
от пихтовой лапы поверх лица,
или пытаясь сно-
ва выдохнуть пару приличных строк,
хоть чуть-чуть отличных от образца,
или забирая сеткой от мух окно.
А потом придет осень
моего роста.
И двадцатого, под видом аттракциона,
я, не меняя тона, взгляда, пойду домой.
Ты мне с перрона, я — с эшелона
грустно помашем рукой.

Версия для печати