Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2002, 10

Едоки картофеля

Роман

Дмитрий Бавильский — поэт, прозаик, критик. Родился в 1969 г. в Челябинске. Окончил аспирантуру при ЧелГУ по специальности “зарубежная литература”. Член союза российских писателей и литературного фонда России. Действительный член академии современной российской словесности. Помощник художественного руководителя Челябинского театра драмы по литературной части. Роман “Едоки картофеля” является частью романной трилогии “Знаки препинания”.

Не следует искать в романе прототипов и совпадений. Все обстоятельства и персонажи, а также основное место действия (город Чердачинск) являются вымышленными и не несут никаких намёков на реальных лиц.

(*) — главы для необязательного чтения.

Нине и Вове с любовью

Можно начать с букв кириллицы, с медитации перед хрустальным шаром, с молитвенного колеса, или современной живописной картины, или даже со случайного разговора по поводу пустякового события. В этом отношении сон столь же эффективен, как и любое другое отправное событие.
К. Г. Юнг. “Подход к бессознательному”

Часть первая

Так, как там

Все началось с выставки картин Ван Гога. Точно в город вирус запустили, поставив его с ног на голову.

Чердачинский художественный музей имени Виктора Новичкова, пропахший мастикой и рассохшимся паркетом, жил своей тихой, провинциальной жизнью, устраивая выставки, выпуская к ним буклеты, которые не расходились и стопочками потом долго лежали на служебной лестнице, пожелтевшей от хронической скуки и безденежья.

Не подумайте, что жизнь тут складывалась совсем уж чахлая да занудная. Со стороны, напротив, казалось: чердачинские коллекции переживают ренессанс, так оно, собственно говоря, и было. Особенно после того, как один безумный миллионер по фамилии Новичков вдруг взял и построил на собственные деньги гигантский музейный комплекс — современный, стильный, из стекла и бетона — “так, как там”, у них, на Западе.

Да-да, пригласил модного архитектора, закупил оборудование, внес деньги на содержание комплекса вплоть до 2050 года. Миллионер этот, правда, вскоре застрелился, то ли от несчастной любви, то ли из-за подлости компаньонов, однако дело его продолжало жить, громоздиться на берегах мертвой реки.

Разумеется, музейщикам завидовали. Когда появилась возможность выставить все запасники, оказалось, что Чердачинск обладает одной из лучших в стране коллекций русского искусства начала века. Малевич—Кандинский, Ларионов—Гончарова, буквально все, вплоть до какого-нибудь Клюна, Матюшина или Клима Редько. Филонов. Фешин. Фальк.

Засуетились, заездили иностранцы. Из Лос-Анджелеса даже приезжал главный специалист по русскому авангарду, ходил, причмокивая, перед облезлыми гуашами, фотографировал на особую камеру, смотрел обратную сторону (ему позволили), уточнял провенанс.

Директор музея Нонна Ворошнина, узнав реальную стоимость коллекции, потребовала у губернатора дополнительные ставки для охраны произведений искусства — отныне в каждом зале обязательно сидел смотритель.

Точно в Эрмитаже каком-нибудь. Или Лувре.

Так Лидия Альбертовна оказалась в работниках культуры.

ОКНО

Работа, казалось бы, не пыльная, но непреднамеренно утомительная. Без творческого подхода в ней не обойдешься, не выплывешь.

Ну, подумайте в самом деле, сколько сил нужно потратить, чтобы просидеть весь день в замкнутом и пустынном помещении среди предметов непонятного назначения. Немых и бездонных. Картины — это, разумеется, хорошо, даже здорово, но есть ли от них реальная польза?

Для думающих подобным образом путь в музейные смотрители заказан. В тихих и оттого пыльных залах способны выжить только люди, изначально преданные искусству. Созданные для него.

Иначе пребывание здесь кажется бессмысленным, усугубляя и без того серьезные пороки, заложенные несовершенством системы воспитания, восприятия и т.д.

Вообще-то раньше Лидия Альбертовна (возраст неопределенный, где-то под 50, волосы светлые, затянутые в тугой узел, в волосах не то паутинка, сорвавшаяся со стеллажа с монографиями, то ли неожиданная седина, родинка на лбу, худая, подтянутая, скромно и аккуратно одетая; доверчивый взгляд) работала в музее библиотекарем. В ее распоряжение выделили узкую, длинную комнату, заставленную книгами и альбомами про художества разных эпох.

Книг этих Лидия Альбертовна не читала, она все время вязала свитера и кофты для своих родственников, мужа — композитора-народника и сына Темы. Потому что денег всегда не хватало и приходилось постоянно изобретать многочисленные способы спасения семейного бюджета. Вязание, консервирование, секонд хенд…

Однажды схватила в задумчивости тяжелый альбом и порезалась о лощеные края страниц. Ранка долго не заживала: сырость. Гноилась. Отбила, короче, интерес. Сидела и вязала, глядя в единственное окно, превратившееся из-за пыли и побоев природной стихии в графический рембрандтовский лист. Тусклый и лаконичный.

Прямоугольник вытянутого вверх окна выходил на черную речку, на мост через нее, на гранитные берега и дерево, голое даже в разгар знойного лета. Бодреник, что ли? Божедрево, сказали ей. Однажды Лидия Альбертовна даже заинтересовалась: живо ли оно, дерево, — сходила вниз, посмотрела-потрогала, ощутив приятную женскому телу упругость. Решила: мужичок. И вернулась вязать.

Несмотря на то, что окно и вид из окна практически сливались с отсыревшей штукатуркой, казалось незаметным, в жизни Лидии Альбертовны, точнее, в жизни ее подсознания, оно занимало место важное и особенное. Подолгу, безучастно, смотрела она туда, где река и редкие люди, и еще более редкие птицы, и провода, несущие городу напряжение.

Там, за окном, все время висело одно и то же время года, черно-пегое штрихованное отсутствие — погоды, природы, нормальных условий, пригодных для человеческой жизни.

О чем-то она, вероятно, думала значительном или не очень. И уже не вязала, но, сложив руки на манер Моны Лизы, застывала, “а ты другое дерево”, казалось: навсегда.

Сколько себя помнила, Лидия Альбертовна сидела в этом закутке. Вот ведь объяснил бы кто про связь между человеком и местом, которое он в жизни занимает. Неужели кто-то осознанно, с детства готовит себя в проктологи или, скажем, ассенизаторы. Но жизнь складывается так, что все мы рано или поздно кем-нибудь да становимся, присваиваем некое пространство.

Непонятно только, что первично. Мы ли это выбираем места прозябания, или сами места, обладая сокрытыми силами, втягивают нас внутрь собственного поля.

ПРАВИЛЬНОЕ ИСКУССТВО

Но потом ставку эту сократили, надобность в библиотекарше отпала. Чужие к ней все равно не ходили, а свои книг не читали, только иногда, очень редко, заходили отстучать на печатной машинке, не пробивающей букву “ю”, доклады для очередной научно-практической конференции.

Лидия Альбертовна пересела в зрительскую часть, там, где картины. Окно в просторной, светлой зале занавесили парусом заштопанной шторы, смотреть оказалось не на что. Посетителей в музее всегда мало, а те, кто приходил казались неинтересными, бесцветными совершенно, точно, ну, да, да, недорисованными до конца.

Они быстро терялись в запутанных лабиринтах экспозиции, навсегда исчезая в соседних залах. Обычно народ бежал смотреть революционный авангард, который разместили в стильном пристрое: длинной одноэтажной галерее, образовывающей на берегу замкнутый внутренний дворик со скульптурами, а еще дурацким фонтаном, на нем перед самым самоубийством настоял главный чердачинский меценат.

Публика наша доверчива и на слово верит узким специалистам — шум про уникальную коллекцию прошел по стране, отложился в сознании горожан и гостей города склеротическими бляшками, став главной достопримечательностью во всем прочем чудовищно промышленного центра.

Поэтому главная работа всегда кипела там, — в узких и неудобных залах искусства ХХ века, о котором Лидия Альбертовна лишь слышала, но до сей поры не видела. А когда в самом деле ей на Филонова смотреть? После долгого рабочего дня, что ли?

Сидела она в основном (старом) здании, трехэтажном корпусе стиля модерн, на втором, что ли, этаже, в зале 15-бис. Где малые голландцы, классическое и во всех отношениях спокойное искусство.

ЖЕМЧУЖИНА КОЛЛЕКЦИИ

Особой репутацией пользовался зал без привычной уже, казалось бы, цифры. И хотя называли его “вангоговским кабинетом”, висела там только одна маленькая картиночка известного художника — подготовительный этюд к картине “Едоки картофеля”: темная, мутная клякса, жирные линии, закрученные углем в осыпающуюся спираль, подобия лиц, глаз и носов, ничего толком не разберешь.

Возле картонки за широким пуленепробиваемым стеклом все время толпился народ — долговязые интеллектуалы или там толстощекие снобы, а то и просто третий пол, шестой океан — любопытные жители провинции, сопредельных земель, школьники из области, пахнущие долгой дорогой в рейсовом автобусе, да их усталые, издерганные учительницы, точно снящиеся кошке в виде жареных-пережаренных пескарей.

Ну, да, Ван Гог. Любимец муз и здешних поэтов: в каждом втором лирическом сборнике местного разлива поминался этот странный старинный шедевр, закладывавший таким, что ли, образом особость местной культурной мифологии, вообще-то весьма бедной на имена и события.

Разочарованные посетители недоуменно пожимали плечами: угольная клякса, издали напоминающая трещину в небе, почерневшую, обуглившуюся молнию (и только позже, если приглядеться, из мрака начинали проступать осторожные фигуры людей, их перекрученные бедностью-бледностью лица), не пробуждала воспоминаний, не требовала отождествлений, не искала человеческого сочувствия.

Между тем интимная почеркушка рыжего безумца приносила музею важные и серьезные дивиденды. Именно благодаря чердачинским “Едокам картофеля” местный музей включили во всемирную программу, которая охватывала крупнейшие собрания работ импрессионистов и постимпрессионистов. Этюд постоянно включали в монографические выставки и престижные экспозиции, на выручку от участия в которых музейные и пережили трудные времена дефолта и реформ.

Но на этом гуманитарная помощь не заканчивалась. В ближайшее время Чердачинск с замиранием сердца ждал самую крупную в мире ретроспективу картин самого Ван Гога.

Собрав в турне по Соединенным Штатам 180 миллионов долларов за одни только входные билеты, выставка уже успела переметнуться в Европу, прошуршать кометой по Скандинавии, стать хитом в Барселоне и даже Париже.

И теперь двигалась, двигалась к нам — на отроги Уральских гор, если выражаться совсем уж высокопарно.

РОДОВАЯ ТРАВМА

Созерцательным темпераментом и острым, обостренным обонянием Лидия Альбертовна была обязана обстоятельствам собственного рождения. Дело в том, что зачата она была в день, когда ее матушка, до того момента простая советская женщина, узнала свой страшный диагноз — опухоль головного мозга. Ее уже давно мучили сильные головные боли по утрам (во сне, но и без сна) и странное ощущение парения, возникающее на изнанке глазного яблока.

Точно зависали они в некотором благополучном безвоздушье, заставляя и всю прочую черепную машинерию замирать в сладковатом предвкушении полета. Иногда хотелось встать на цыпочки, зажмуриться и закружиться.

И это даже не пугало, скорее, радовало.

А сходила провериться по женскому делу — попала на обследование. И пошло, и поехало.

О, эта загустевающая в сумерках тишина… И сами сумерки в заиндевевшем окне. Муж ее вечерами сидел на кухне, многозначительно курил в печку, смотрел на дым, сползающий в пламя (отблески которого странно алели на кончиках мочек его ушей), молчал…

И она молчала. Ничего про анализы не сказала, просто прижалась к нему в супружеской постели так, что он уже не смог от нее отлепиться, пока не сжал как пружину, не смял, не скомкал ее, как накрахмаленную скатерть, и не накачал до последнего предела собой, спокойной своей уверенностью, пока она не затрепетала, не выгнулась в противофазе…

Так, собственно говоря, Лидия Альбертовна и началась. С горем пополам. Неназванное не существует. Опухоль появилась вместе с диагнозом. Ребенок возник вместе с болезнью. Он рос в утробе матери. Точно так же, росли, делились и разрастались раковые клетки. Плод рос, и смерть росла. Набирала вес. Плотность. Объем. Боль.

Они точно соревновались, кто кого, успеют ли. Успеет? Мать не радовалась новой жизни; одной рукой она держалась за вспухающий живот, другой — за раскалывающуюся голову; головокружение уже не казалось приятным; оно окружило стеной, каруселью, выматывая до последнего предела, расползаясь по космическим просторам замерзающего (если не топить) под утро воздуха; давило на глаза и выдавливало частички жизни, осыпающейся на скоромные плетеные половицы.

Муж не знал, спокойно спал себе после работы и пах особенно нежно. Во сне он походил на покойника: черты его лица резко очерчивались, из взрослого лопоухого мальчишки он превращался в чужеродного старикана, из носа которого торчали волосы.

Точно в него, мертвого, уже забрались тараканы, нагло выставив наружу чувственные усики.

ПЕРЕСАДКА ВОЗЛЕ ДЕПО

Иногда жизнь побеждает смерть. Правда, ненадолго.

Когда мама разродилась дочкой, дни ее оказались сочтены. Точно передав эстафету, она потеряла всякий интерес к жизни. Навсегда отвернувшись к стене. Кажется, она даже ни разу не покормила девочку Лиду и не знала, что дочку назвали так, а не иначе. В общем, сдалась окончательно и бесповоротно. Может быть, пока Лида жила внутри материнского тела, она, донор, подкармливала своды этого умирающего организма и стоило Лиде выйти на свет, жизнь ушла из него вместе с ней?

Лидия Альбертовна очнулась от полудремы, в которой она чувствовала тепло печки, видела сидящего перед огнем отца, чувствовала запах его крепких папирос... В гулкой пустоте залов звучали бетховенские квартеты, сочились из динамиков, спрятанных по углам, убаюкивая смотрительниц, — какая же все-таки этот ваш Бетховен, напасть!

Торопливо стала собираться домой, время истекло: пора… Мелкими перебежками до трамвайной остановки возле сквера оперного театра, волнительная посадка в вагон (необходимо занять место, лучше одиночное), долгая дорога через весь город домой.

Дождь или мокрый снег превращают практически любую улицу в блестящий рассыпчатым восторгом бульвар Капуцинок кисти Камиля Писарро. Особенно если смотреть на все это смазанное великолепие через трамвайное окно.

Резкость очертаний растворяется в жадном до человеков кислороде, перекрестки и вегетативные улицы, уходящие в стороны, становятся значительными, исполненными тайных смыслов, такими же волнующими, как ступни у эрмитажных атлантов.

В липком свете тусклого трамвайного зрения Лидия Альбертовна съеживалась, сворачивалась, что желток-белок. Чтобы жизненная энергия не уходила, руки и ноги в общественном транспорте нужно держать в скрещенном состоянии.

Вагон, следовавший по третьему, что ли, маршруту, огибал угол возле филармонии и, выезжая на мост, высекал искру, скрипя о поворот. Позади осталась картинная галерея, впереди, за рекой, маячил родной чердачинский цирк и “Зеленый рынок” напротив.

Алсу пела на всю рыночную остановку, и к голосу ее примешивался расчетливый привкус жареного мяса.

Скорее всего, шашлыка.

МЕТАФИЗИКА

Утюжок вагона дернулся, точно проснулся, перепорхнул из правой руки в левую; поплыл далее.

Есть в общественном транспорте магия и тайна — почти вся душа городская в массовых этих перевозках, собственно говоря, и сосредоточена.

Особенно это касается городов, где метро имеется. Мне кажется, оно самым непосредственным образом связано, например, не только с эпидемиями гриппа, но, скажем, с количеством одиночества или самоубийств.

Наземный транспорт поспокойнее будет. Трамвайные рельсы наводят на мысль о кругах вечного обращения. Убежавший вагон никогда не оказывается последним, — следом же обязательно подтянется еще один, и еще. Еще. Необходимый, как инсулин. Если уже поздно и трамвай не придет вечером, он прогремит железными боками утром соседнего дня. Время должно восприниматься нами циклично, ибо необратимость времени непереносима.

Отчего это так выходит, что именно связи между разными людьми и местами обладают странной, необъяснимой наполненностью? Притягательностью?

В Чердачинске метро не было, и слава богу. И без него всякого добра хватает. В Чердачинске облака странные — то шибко низкие, таранящие, давящие, в глаза заглядывающие; а то — разлетающиеся вверх к вершинам бесконечности, аж дух захватывает.

Особенно разительна вся эта переменная облачность осенью.

Какое уж тут метро!

В пути Лидия Альбертовна любила пережевывать случайные поэтические строчки: ритм стиха ловко накладывался на перестук колес и паузы остановок, вызывая эротические (на самом деле), ощущения. Правда, Лидия Альбертовна этого не понимала, просто ворожила неосознанно.

В сущности Лидия Альбертовна не была пожилой или даже старой. Зрелость только-только закончила трудиться над очертаниями ее тела и неповторимостью лица. Между тем в глубине души она все еще оставалась подвижной и податливой для перераспределения акцентов и узнаваний себя и мира.

Конечно, Лидия Альбертовна, уверенная, что спит, действительно спала. Но мозг ее не спал, постоянно вырабатывая вязкое вещество ожидания.

Так, в дреме, в сладком полусне проходило ее детство. Игрушек не было, только разве что трофейная стеклянная фигурка девочки со стеклянными бантами — когда-то в ней находились духи, которые отец привез матери в подарок с войны. Теперь в нем давно уже ничего не осталось, даже запаха, одна холодная пустота, с которой маленькая Лида играла, пытаясь придумать себе маму. Подружек не было тоже, на Лидушке висело все их с отцом скудное хозяйство, стирка, готовка, уборка, вялое, механическое житие-бытие.

Она гордилась отцом, молчаливым и, что казалось особенно ценным, непьющим. Вечерами он сидел перед печкой, в которой огонь и запах огня, и без конца смолил эти надсадные папиросы. А она гладила или вязала, наблюдая за тем, как клубы дыма затягивались в полураскрытое поддувало.

…Контролерша тускло скандалила с кем-то на задней площадке. Вагон обогнала машина, доверху нагруженная капустой. Китайские фонарики трамваев раздувают боки, яко самовары, роют носом землю, чтобы не заскучать, кадрятся с чередой светофоров, гордятся внутренней и наружной рекламой.

Липкие люди интересуют их меньше всего.

ТО, ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ “ОСЕНЬ” (*)

Перевод стрелок на час вперед.

Открытие театрального сезона.

Включение тепла.

Включение тепла: окна начинают запотевать. Ни них снова можно писать пальцем. В вечернем трамвае, пересекающем промышленную долину смерти, писать пальцем: “Таня… Принчипесса”…

Желание эмигрировать, короткое и обжигающее, как молния.

Мысли о смерти.

Бабье лето, капризное и непостоянное, как предменструальный синдром.

Снова появляются парниковые овощи (сначала огурцы, затем и помидоры), восковые и несерьезные.

Изморозь поутру.

Новые телепроекты.

Первый снег, который обязательно должен растаять

Второй снег, который лежит чуть дольше первого, но через несколько дней, повалявшись в темных уголках, тоже сходит на нет. На что Таня обязательно скажет: “Последние теплые деньги догуливаем…”

Перепады давления, которые отражаются на настроении.

Оперные или балетные фестивали. Скорее (декадентская) опера, чем (зимний) балет.

Снег, который становится, кажется, постоянным, пока еще такой чистый, белый, кое-где аккуратно (в равных пропорциях) перемешанный с листьями.

Выгул собаки или там вынос мусорного ведра оборачиваются метафизическими проблемами и эзотерическими обрядами.

Родители перестали ездить на дачу.

Обострения у людей с психическими заболеваниями.

Последние астры, хиреющие на клумбе в последнем “прости”.

День города, тупое ликование толп, обостряющее одиночество.

Необходимость ежевечерне мыть, сушить и чистить обувь.

Планы начать с понедельника новую жизнь — гимнастика, йога, трусца.

День рождения Тани и Айвара, сначала Тани (хорошая, солнечная погода гарантирована), потом, в ноябре, тяжелой уже поступью, Айвара.

После отпуска выходишь на работу, долго втягиваешься в ритм рабочих будней, по началу филонишь почти на законных основаниях; хвастаешься загаром.

Поиски подарков своим близким: сначала с Айваром — для Тани; потом — в компании с Принчипессой — для Айвара.

Первая волна простуды и гриппа.

Удлинение ночи, первоначально мало заметное. Быстрое потемнение вечером.

Подписка на периодические издания.

Обострение сексуального желания.

Переход с пива (летний напиток) на вино.

Чтение пухлых томов.

Загустевающие за окном вечера; загустевающий в комнатах уют.

Дожди, сначала вкрадчивые и осторожные, потом все более и более бесцеремонные и вот совсем уже наглые.

Качание воздушного океана (весь день стоит как бы хрустальный), из рам которого вынули плоть тепла (и лучезарны вечера).

Стайки школьников с новыми ранцами и букетами цветов наперерез.

Статьи и рассуждения о “горячей политической осени”.

Первая и последняя нечаянная оттепель.

Смерть иллюзий.

ВЕЧЕР ТРУДОВОГО ДНЯ

Напоследок трамвай вильнул бедрами, точно непристойная женщина, и исчез, завернув на проспект Победы.

Пришла, бесшумно разделась в коридоре возле гравюры, привезенной из Японии (знак особого мира), прошла на кухню. Муж, композитор-песенник Мурад Маратович, был уже дома, пришел из консерватории и варил диетический супчик с пшеном.

— Представляешь, Лидуша, — забормотал задушевным голосом злой, иссушенный низкими страстями творческой личности старичок, — а Бориса Николаевича-то нашего все-таки зарубили…

Мурад Маратович терпеть не мог своего начальника, главную исполнительскую величину местного масштаба, не упуская возможности поиздеваться над раздутостью репутации и полным отсутствием таланта у последнего.

Лидия Альбертовна свалила сумки с продуктами на стул возле холодильника, надела стоптанные тапки, улыбнулась, глядя за запотевшее окно: там по-прежнему продолжался, длился, куражился Писарро.

— Да. — Задумчиво разрезала она сливочный воздух кухни плавной походкой. — Зарубили, значит…

Вглядываясь в подсвеченное чрево холодильника, она вдруг нахмурилась, вспомнив нелепый и, не побоимся этого слова, глумливый случай, имевший место несколько дней назад.

А вероятно, даже и сегодня, но только с утра.

Дело в том, что один юноша, казалось бы, вполне прилично одетый и даже где-то, возможно, показавшийся Лидии Альбертовне симпатичным, попытался украсть бирку от картины голландского художника XVII века Яна Стерна “Сцены со вдовой”, изображавшей зрелого вида даму, за которой увивался пухлогубый и весьма молодой прохвост в широкополой шляпе с перьями и бахромой. Если приглядеться, в одном ухе молодец имел внушительного вида серьгу.

В углу этого небольшого потемневшего полотна имелось окошко, в котором виднелась застывшая река. Изобретательный голландский люд приспособил ее под каток — десятки маленьких фигурок рассекали белую полоску вдоль и поперек, кружились, падали, сцеплялись в пары, жизнь продолжалась.

Вообще сюжет картины имел явно иронический, но и эротический характер: полотно, выполненное в темной гамме, скрывало лица вдовы и ее бессовестного ухажера. Однако позы их недвусмысленно намекали на неотвратимость сближения.

Кстати, Лидия Альбертовна и думала о картине именно в таких категориях — “неотвратимость сближения” или “иронико-эротические коннотации”, похожих на большие подтаявшие куски сливочного масла, что запали в ее сознание после многочисленных экскурсий. Она не вкладывала в слова эти ничего личного, не забегала в фантазиях даже и чуть-чуть далее их фонетической или, не дай боже, лексической нейтральности.

Поэтому про глумливый случай этот нам следует рассказать более подробно.

ГЛУМЛИВЫЙ СЛУЧАЙ

Хулигана Лидия Альбертовна выделила из толпы не сразу. Некоторое время она пребывала в состоянии привычной для себя полудремы, которая качала ее на невидимых качелях то влево, то вправо.

Впрочем, справедливости ради следовало бы заметить, что и толпы-то никакой в зале малых голландцев никогда не бывает. Только если экскурсия. Тогда молодая, совсем еще девочка, Марина соберет всех возле “Внутреннего дворика” Тербоха и расскажет про струящиеся светотени у Вермеера.

Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, этаким замысловатым образом, чтобы движения не были заметны со стороны, Лидия Альбертовна следила за состоянием зала периферическим зрением — когда лиц других людей не видно и даже детали одежды сливаются в единый поток мятых складок.

Как у пассажиров в трамвае, когда внутренний слух во весь голос наслаждается поэтическими декламациями (но об этом мы, кажется, уже сообщали).

А тут этот “школьник” (она хулигана сразу почему-то “школьником” окрестила, из-за скромного костюмчика, с острыми локтями и ученическим фасоном воротника), соткавшийся словно бы из воздуха. Из вечного покоя, гамаком висящего между бессмертными, потрескавшимися полотнами и немытыми окнами.

А есть ведь еще трещины на высоком потолке бывшего купеческого дома; трещины странные, живущие собственными представлениями о прекрасном, с паутиной и заплатками на неровных и чувственных полях — карнизов, углов и остатках припудренной лепки.

Четверть века назад на местной студии телевидения существовала передача “Подросток в трудной ситуации”. Периферическим зрением Лидия Альбертовна сразу определила зону некоторой тревожности, исходившей от школьника. Точно он не картины смотрел, но искал что-то: вертелся юлой возле “Пейзажа с гончими”, потом долго высматривал нечто особенное в окошке у “Вдовы”, то вдруг резко перемещался к “Натюрморту” художника с непроизносимым псевдонимом.

Полному обзору зала мешали несколько выгородок с висящими на них полотнами живописцев — коллекции чердачинского музея оказались столь неисчерпаемыми, что одних только стен для полной демонстрации сохраненных учеными сокровищ не хватало. Поэтому большинство залов расчерчивали квадратики автономных пространств — тихушных таких клетушек, значительно осложнявших жизнь и работу смотрительницам.

Школьник в худеньком костюмчике с большими квадратными карманами на пиджаке сразу же взял за манеру пропадать в сокрытых от ее глаз углах. Правда, потом, чуть позже, с задумчивым видом он выплывал на территорию нейтральных вод, но, сделав парочку шагов по начищенному паркету, снова исчезал в утробе зала.

Унюхав словно бы разлившееся в воздухе неладное, Лидия Альбертовна насторожилась. Она бы, конечно, могла подойти и встать у молодого человека над душой, точно как Ирина Израилевна из соседнего зала или как иные ее товарки, для коих подобная практика считалась будничной и привычной. Но Лидия Альбертовна убеждена: встреча с прекрасным — акт возвышенный и приватный, нарушать границы раскрывшейся шедевру личности невозможно. Нехорошо. Посему крушить интимное пространство, возникающее между посетителем и полотном, не слишком правильно. Непродуктивно.

Школьник, однако, вел себя подобно ужаленному чертенку — всячески вертелся, странно дергался и отчего-то приплясывал, даже несколько раз оглядывался на Лидию Альбертовну, проверяя степень ее боевой готовности.

Именно поэтому, когда юноша очередной раз скрылся за очередной перегородкой и уже несколько минут не показывался на поверхности, Лидия Альбертовна неожиданно для себя поднялась с насиженного места и торпедой просвистела в сокрытый от обзора угол.

С подвижностью и грацией, неожиданной для человека ее возраста и положения.

ГЛУМЛИВЫЙ СЛУЧАЙ (продолжение)

И что же она там увидела?

Малец стоял в самом уголке и пилочкой для ногтей отвинчивал болтики, на которых крепилась табличка, оповещавшая о названии художественного произведения, его авторе и основных характеристиках.

— Что ж ты, богдашка, делаешь? — вдруг вырвалось ругательство из темных глубин подсознания.

Но наглый юноша не испугался. Точнее, сделал вид, что ему совершенно все равно. Хотя истерический румянец, вспыхнувший на его изысканных щеках и делавший школьника совершенно уже растерянным, выдавал сильнейшее внутреннее напряжение. Ловкими движениями он убрал орудие преступления в карман и обворожительно улыбнулся.

Лидия Альбертовна автоматически отметила красивые и ровные белые зубы. Наверняка здоровые, с завистью подумала она; в семье ее с зубами явно не заладилось. Ей точно сделалось стыдно за то, что она поймала себя на зависти, мелкой и недостойной звания человека и работника культурного учреждения.

— А откуда это вы знаете, что я не крещенный? — попытался уйти в сторону нарушитель.

— Потому что креста на тебе нет. А был бы, так не поступал бы, — сурово сказала Лидия Альбертовна.

Эти слова ее напоминали сладкие шарики: гомеопатическое, противопростудное средство, которое следует принимать по три-пять горошин три раза в день во время болезни, а в профилактических целях — один раз в день по очереди, но из разных пакетиков.

— Но ты зубы-то мне не заговаривай.

— А я и не заговариваю зубы-то, — цинично вывернулся хулиган. — Не докажете.

— Ах, ты, мерзавец этакий… — неожиданно расстроилась Лидия Альбертовна. Она совершенно не представляла, как же ей вести себя в такой вот ситуации.

То есть пока она там куковала, долгими, длинными днями сидя на уютном стульчике возле телефона, ей и в голову прийти не могло, что случится непредвиденная ситуация, нужно будет обезвреживать преступника, предпринимать некоторые действия, сопряженные, между прочим, с опасностью.

Преступник стоял тут же. Понятно, что он растерялся не меньше малохольной смотрительницы: провал совершенно не входил в его планы, просто не предусматривался.

Конечно, по уму, следовало броситься к телефону, вызвать охрану (видели бы вы этих бойцов невидимого фронта), передав полномочия над ситуацией каким-нибудь другим людям.

Но вместо этого Лидия Альбертовна вцепилась поганцу в рукав и потащила в сторону служебных помещений, в тот самый коридор, где сидели искусствоведы и некогда в прошлой жизни она работала в библиотечной комнате.

Ноги у нее подгибались от неожиданности ситуации. И школьник сопротивлялся не слишком агрессивно. Кино какое-то. Глупый фарс. Увидев со стороны, от стыда помереть можно.

В зале так никого и не было. С потемневших от времени картин безучастно взирали иностранцы. Жизнь их казалась безмятежной и приятной.

Где-то в районе дверей парнишка начал приходить в себя и сопротивляться. Но не физически, а скорее, я бы сказал, настойчивым моральным образом. Он начал говорить тихо-тихо, быстро-быстро, стараясь убедить, как он про себя ее назначил, ватрушку-старушку отпустить его подобру-поздорову.

— Понимаете, это игра, игра, нужно выиграть спор… мне нужно было принести бирку… мы с ребятами, с другом, ну, одним, да, поспорили, я должен ему принести бирку… бирку из музея… знак того, что я не сдрейфил… не испугался, понимаете… это же ничего серьезного, ничего плохого… ну какая-то там бирка…

Он говорил быстро-быстро, тихо-тихо, как синьор-помидор, наливаясь странной силой и уверенностью, что сейчас все пройдет, его отпустят, можно будет пойти домой. Дерзкий и противный. Но Лидия Альбертовна вцепилась в его рукав цепкой хваткой, сделалась намеренно глуха и раздражительна.

Да-да, она могла быть и такой строгой и несгибаемой. Редко. В качестве исключения.

ДВА В ОДНОМ

Однажды она уже каменела. У них с Мурадом свадьба случилась, когда уже нельзя было откладывать. Ну, понятно. Он тогда еще молодым и подающим надежды числился, и хоровые кантаты на стихи местных графоманов не сочинял, о чистой трансценденции да литургическом звуке грезил. А она, совсем как сейчас, плавала в бесформенности внутренних ощущений, улавливала незаметные для других запахи, по сию пору нисколечко не изменившись.

Свадьбу все время откладывали. Мурад Маратович до последнего сомневался, тянул, пытался переложить ответственность, надеялся, что “проблемка рассосется”. Обычная история. Де, дел много, денег нет. Потом получил гонорар за скрипичный квинтет памяти жертв Ашхабадского землетрясения, махнул рукой: может, оно так и надо, вдруг, она — самая что ни на есть лучшая партия?!

На праздничный банкет выложились подчистую, закупили бездну продуктов, массу времени, сил и здоровья убили на доставание всевозможных дефицитов (зеленого горошка, печени трески, что ли, и шпротов), заказали зал в консерваторской столовой, пропахшей кислыми щами и картонными котлетами. На платье решили не тратиться, взяли у кого-то, правда, Лида выкроила из скудной зарплаты деньги, купила узкие замшевые перчатки.

Очень уж захотелось ей перчатками замшевыми шикануть.

Мечта осуществилась. Да только человек предполагает… Буквально накануне брачной церемонии у Лидии Альбертовны скоропостижно умирает отец. Свадебные хлопоты отодвигаются на второй план. Она суетится возле не пахнущего жизнью тела, выбивает участок на Цинковом, посеревшая, возвращается домой, в царство готовящихся салатов и селедки под шубой.

Похороны выпадают на тот же самый день. Все ритуальные мероприятия происходят в лихорадочном ритме, одной и той же группой гостей, на одних и тех же машинах, в одних и тех же одеждах. С кладбища как угорелые мчатся в загс, по дороге счищая с каблуков жирную, пахнущую Пасхой глину, в столовой едят рис с изюмом и раздают носовые платки. Бред.

После такого начала ничего хорошего от семейной жизни ждать уже было нельзя. А Лидия Альбертовна и не ждала, жила просто, совсем как раньше. Медленно каменея. У мужа — своя жизнь, у нее — своя. Плюс собака-вегетарьянка, такая же тихая, замкнутая. Немного чокнутая. Каждому — по комнате. Почти коммуналка — со звенящей пустотой отсутствующего центра посередине.

ДОРОГА К ДОМУ

Со звонницы Христорождественского собора потекли, поплыли звоны: Чердачинск отмечал начало нового часа. С моста открывалась панорама на заспанный, сизый от сырости и низкого неба город.

Пятизвездочный отель “Малахит”, торговый центр и элеватор в перспективе, дворец спорта, памятник Прокофьеву на самом берегу, геологический музей, сад камней, табачная фабрика…

Ничего особенного, только черная речка посередине спину гнет — ободком ногтя какого-нибудь агронома. За окном расползается в разные стороны заплесневелый от долгих заморозков город. Лидия Альбертовна вспоминает стихи, и сумки, полные продуктов, перестают резать плечи и впиваться в пальцы.

Вагон кажется пустым: ядовито-желтый светильник окрашивает пассажиров, жмущихся по углам, в неестественные цвета, заставляя вспомнить плохое название плохого романа “Желток яйца”.

Яркий, жесткий свет… Тяжелая, сытная пустота зимнего вечера. Заходящие из сгущающейся темноты внутрь выдыхали пар, но в обмен обретали лица, цвета и запахи. В центре вагона маленький мальчик возил за собой игрушечный грузовик, совпадая с направлением движения трамвая, а то и противореча ему. Колесики грузовика нежно шуршат по замерзшей поверхность пола. Так хорошо, так странно.

Трамвай быстро скользит по высокому берегу реки, с высоты воробьиного полета открывается город, который будто бы летит, старается опередить вагон, заняв лучшие места перед телевизионным экраном луны.

Зима приносит ощущение замкнутой системы, стабильности, точно это тоннель, вырытый в снегу, из которого нельзя свернуть направо или налево. Предчувствуешь долгие зимние вечера, заполненные монотонной, но тем не менее приятной работой.

Лидия Альбертовна живет на перекрестке, поэтому кажется, что трамваи ходят круглосуточно. В пять утра, если бессонница, она слышит дребезжание первого состава; ночью под ее окнами постоянно варят, перекладывают рельсы, и тогда кажется, будто началась гражданская война и уже строчат пулеметы.

Трамвайные пути проходят через всю ее жизнь. Возле картинной галереи тоже ведь расположена важная транспортная развязка, условный “центр”, как его называют водители (“Вагон идет до центра”, — объявляют они, если дорога на вокзал закрыта), поэтому рабочее время тикает не по часам, оно отмеривается по количеству прошедших мимо здания трамваев. Весьма, между прочим, удобная форма времяисчисления.

На площади Революции Лидия Альбертовна вынуждена сделать пересадку. Она медленно спускается в подземный переход, заходит в метро, рассматривает плафоны, расписанные учениками Дейнеки — главную достопримечательность чердачинского метрополитена (не считая обильного каслинского литья и сырого боландинского мрамора).

В начале романа я сообщил, что метро в Чердачинске пока что не построили. Так вот, это неправда. Мне для моих романных нужд необходимо, чтобы оно в городе все-таки наличествовало.

Поэтому отныне будем думать, что метро в Чердачинске есть.

К тому же какая, собственно, разница, как в этом городе дело с подземным транспортом обстоит на самом деле.

ТО, ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ ЗИМА (*)

Вопрос: как ты встретил Новый год?

Новая дубленка Принчипессы.

Переход с вина на водку.

Запах пыли в библиотеке, куда забежал, разгоряченный, с мороза.

Невозможность путешествий, но лишь утомительные командировки.

Безумный ажиотаж, начинающийся к католическому Рождеству и выдыхающийся к Крещению (мой день рождения).

Черно-белая вселенная с многочисленными оттенками белого и соответственно черного.

Непропорциональная трата денег (как, скажем, в отпуске) под новогодние праздники.

Резкий укорот длины дня. Долгие-долгие вечера.

Неизбежность нового года и дня рождения: еще неизвестно, что горше.

Подарки, которые ты делаешь сам себе; ведь все равно никто лучше не знает, чего же мне хочется. А обезумевши в ажитации предпраздничного шопинга можно и побаловать себя немного (в размерах одной трети от аванса или 13-й).

Городской бор. Посещение лыжной базы. Мокрые, расклеившиеся ботинки. Глубокая лыжня. Целующаяся парочка. Солнце сквозь верхушки сосен.

А не холодно. Если, конечно, нет ветра.

Дурман цитрусовых над торговыми рядами.

Обилие отупляющих праздников. Размышления об особенностях русского характера, которого хлебом не корми, дай дурку повалять.

Радость от свежего огурца, разливающего в воздухе запах невозможности.

Много снега. Обильные снегопады.

Упрощение жизни. Редукция выживания. Простые бинарные оппозиции: жизнь / смерть; тепло / холод; дом / улица; любовь / одиночество; статика / движение…

Суровый реализм (в противовес романтизму весны, декадансу осени и одышливому летнему барокко).

Постоянные разговоры о погоде: почему-то считается (общественный стереотип), что сильные холода — это хорошо. Это, типа, по-нашему.

Первое января — самый упаднический и тяжелый день в году.

Гололед.

Жалость к животным.

Сухофрукты. Сушеные грибы.

Музыка над катком в горсаду. Сам каток — зона здорового образа жизни.

Поливаешь цветы и вдруг натыкаешься на запах парной земли и неожиданного озона…

Недавно заметил: симфонии Бетховена носят отчетливо “зимний характер”.

Пришиты пуповинами дымов,

Дома под снегом обретают кров.

Неудобное исподнее, к которому привыкаешь лишь к излету заморозков.

Вечером такая тишина, как в деревне вечером.

Вот и Джулия Робертс говорит, что больше всего любит Нью-Йорк именно зимой: когда темнеет рано и много огней.

Айвар летом записывает прогноз погоды, а потом зимой слушает его и восхищается: “В Челябинске +25, летние грозы…”

Айвар крутит ручку громкости у городского радио: после часу ночи его трансляция прекращается, и напряженные звуки эфира (если громкость то прибавлять, то убавлять) напоминают ему морской прилив…

Неотвратимый запах весны посреди изнурительных заморозков (похожий одновременно на запахи арбуза и моря, как если оно — совсем близко, да-да, за той пятиэтажной).

Планирование летнего отдыха, способствующее выживанию.

Глубокие шахты снов (летние сны, как правило, поверхностного залегания, не выше травы).

Превозмогание февраля — самого протяженного и гадкого месяца года, когда организм обескровлен.

Цинга. Парадонтоз.

Собака лает, снег идет.

Долгие горячие ванны.

Мерзлый хлеб (вкус, запавший с детства).

Шелестящая тишина падающего снега.

Смерзшиеся трупики грязных сугробов.

Желание быть испанцем.

ИГРОКИ

Дома Лидия Альбертовна застает необычайное оживление — сын Артем привел гостей. У него в комнате кто-то есть, судя по чужим запахам, по оставленной в прихожей обуви, парень и девушка. Мурад Маратович, понятное дело, сидит в кабинете, делая вид, что “квартира тиха, как бумага”, и только приход жены позволяет ему покинуть прокуренные легкие кабинета.

— Лида, Лидушка пришла, — хрустит он пальцами. — Молока нам принесла. — Необычно громко и жизнерадостно. Но челка слиплась у него на лбу, отчего вид его кажется неестественно злобным: Гитлер же, вылитый или влитой.

— А у нас, кажется, гости, — говорит Лидия Альбертовна, надевая тапочки. Она все время чувствует себя точно на ярко освещенной сцене.

— Да-а-а-а… Какие-то ребята у Артема, — тянет гласные Мурад Маратович. — Я их раньше никогда не видел… Кажется, в карты сидят играют.

— Надо бы их чаем напоить хотя бы… Нет?

— Конечно, Лидушка, напои… Чаем и вареньем своим коллекционным. Из лесных ягод.

Каждое слово Мурад Маратович выговаривает с особой тщательностью, дабы косточки букв не застревали в зубах, выпрыгивали в мир, раскрывая парашютики смыслов. Со вкусом говорит, с расстановкой, смакуя правильную и классическую речь русского интеллигента, обладающего идеальным слухом.

Артем решил познакомить друга Данилу со своей новой пассией — Мариной. По его рассказам, девушкой высокоинтеллектуальной, не от мира сего, воздушной и возвышенной. Как он тогда выразился, библейской.

Дабы развлечь гостей, Тема рассказывал им про родителей, точнее, об отце, прекрасно понимая, что композитор — фигура для носителей бытового сознания достаточно экзотическая. Он и сам, между прочим, не без трепета заходил в папин рабочий кабинет, где даже тишина казалась особенно торжественной, величавой.

Когда Мурада Маратовича не случалось дома, Артем любил лазить по ящикам его письменного стола. Где-то там, в его бесконечных недрах, таилась энигма музыкального сочинительства. И тогда Артему легкомысленно мнилось, что знание равно обладанию и что, переворошив содержимое ящиков, можно понять нюансы возникновения мелодий и лейтмотивов. Но из дому Мурад Маратович отлучался нечасто, поэтому экспедиции свои Артем мог осуществлять крайне редко. Превращая поход к отцу в магический ритуал посвящения.

Однажды в верхнем ящике стола, среди коробочек с дорогими ручками и членскими книжками, Тема нашел спичечный коробок. Вполне возможно, что там хранились монетки, привезенные родителем из зарубежных поездок. Или марки для конвертов — переписку его отец вел самую обширную. Или какой-нибудь таинственный жук-скарабей, покровитель музыкантов, да мало ли что еще…

Заинтригованный, он выдвинул часть картонной коробочки и едва не поперхнулся. Вместе с обгоревшими спичками и сигаретным пеплом, по коробку перекатывался шарик свежей мокроты. Мурад Маратович много курил, кашлял, долго отхаркивался в ванной комнате; мокрота его была буро-желтой, и напоминала подернутый пеленой глаз мертвого кальмара.

Кажется, тогда Артем и понял смысл детской песенки, некогда приставшей в начальных классах:

Идет по крыше воробей,

Несет коробочку соплей.

Обычный такой босоногий фольклор, но сколько в нем эзотерики и ускользающего от восприятия смысла!

НА КУХНЕ

Через некоторое время молодых гостей торжественно пригласили на кухню. Хотя штор на окнах не было, от теплого пара окна запотели, делая кухонный мир отгороженным от всего остального мира. Да лампа под тяжелым абажуром. Да круглый стол на гнутых ножках, осколок затонувшей Атлантиды. Полусвет, полумрак, четко очерченный круг электрического света, в лучах которого хлопоты Лидии Альбертовны казались удивительно изысканными, гармоничными.

Трапеза вышла небогатой, но здоровой и для глаза как-то особенно привлекательной. Масло, сыр, свежая сдоба. Варенье собственного изготовления в уютной баночке. Ножи, вилки. Скромно, но со вкусом.

Молодежь стеснительно столпилась в дверях, не зная, как и где ей расположиться.

— Ну, чего ж вы встали, — улыбнулась Лидия Альбертовна. — Проходите. Уже все готово.

Стояла она как раз под абажуром, свет слепил ее, она щурилась и улыбалась.

— Ну, ма, ну выглядишь на все сто. — Сын даже залюбовался ею.

— Лет? — снова улыбнулась Лидия Альбертовна.

— Ну что вы, процентов, — высказался кто-то из гостей, она пока и не разглядела кто.

— На все сто двадцать, — поддержала разговор робкая девушка.

— Вот и славно, вот и хорошо. Рассаживайтесь поудобнее. Берите масло, сыр…

Рослые дети чинно расселись. Тогда Лидия Альбертовна схватила с плиты горячий чайник и принялась разливать кипяток в пузатые чашки с золотыми розами или же горошинами на боках.

Теперь теплого пара, стирающего углы и цвета, в комнате стало еще больше.

ВСТРЕЧА

При всем этом Лидия Альбертовна чувствовала неловкость, нечто исподволь давило на нее, сковывало поведение, точно спеленывая по рукам и ногам. Будто она не у себя дома.

Странное ощущение: невозможно поднять глаза, посмотреть на гостей. Делаешь вид, что занят приготовлением еды, суетишься возле стола, вроде как абажур мешает и все такое. Но на самом деле новые люди, новые запахи и объемы, как к ним привыкнуть? Нет же никакой возможности отгородиться, отдалиться — в такой близости и тесноте…

В музее все иначе. Между людьми в просторных залах висит, точно выстиранное белье, пустота. Совсем как весной, когда дома уже более не прижаты морозами друг к дружке, подобно вязанке дров на заднем дворе, но существуют автономно в омуте простуженного неба — такие же редкозубые, как улыбка оленевода.

Или вот в общественном транспорте: всегда можно найти точку замерзания, окружить себя невидимой стеной, сооруженной на скорую руку хотя бы вот из воздушных потоков. В конце концов, прижаться носом к грязному окну.

Дома же ты совершенно разоблачен, открыт. Оттого гости могут так сильно влиять на розу внутренних ветров.

Лидия Альбертовна вдруг почувствовала яростный, обжигающий жар, исходивший от подростков. Сначала решила: очевидно, чайник. Но мгновением позже меланхолически отметила про себя: от ребят. Удивилась. Действительно, странно. Подняла глаза. Встретилась глазами с Данилом. Да.

Он, оказывается, тоже во все глаза смотрел на нее. Не отрываясь смотрел. Точно гадал: узнает, не узнает. И по взгляду ее, смещенному, смущенному, как у пионерки, взгляду, пунцовым пятнам на щеках (достаточно милым), понял: узнала.

Ошибся. Узнала, но потом, чуть позже. Сразу она просто не могла сообразить, что наглый нарушитель ее музейного покоя, коллекционер табличек и дерзкий хулиган, так скоро попадет в святая святых заповедного края — на кухню ее собственной души!

DEUS ED MAXINA

И оба они совершенно не знали, как себя вести.

Впрочем, Данила, просекший ситуацию первым, сориентировался быстрее. И стал оказывать Лидии Альбертовне многочисленные знаки внимания. Аппетитно ел, хвалил все, что попадало под руку, интересовался рецептами приготовления варенья, узнавал, где такая замечательная хозяйка отоваривается столь свежими мясомолочными продуктами и т.д.

Он отчаянно жестикулировал, заполняя окружающее пространство, хищно раздувал ноздри, брызгал крошками и хватал что попало. Данилы стало так много, словно неловкость он хотел подавить, задавить, отодвинув на безопасные рубежи.

Лидия Альбертовна прекрасно понимала, почему дружок ее сына стал столь суетлив. Отчасти она была благодарна юнцу за проявленную инициативу, так как и сама сделалась вдруг излишне подробна.

Странно, но мгновенно между ними точно установился негласный договор: только бы не выдать. Отчего? Бог весть. Но так нужно. Так положено. Так надо.

В открытую форточку ворвались гончие Снежной Королевы, окатили всех с ног до головы ревнивым морозцем, покатили на ледяных санях далее.

Оставшиеся вне энергетического напряжения, Артем и Марина поглощали еду, не понимая, что же тут на их глазах происходит. Сдержанная обычно Ма стала бледной тенью себя, точно сильное недомогание, головокружение, рвотные позывы или женские дела скрутили ее богатырский организм, оставив лишь видимую оболочку.

А самоуверенный и подчас нагловатый Данила странно лебезил и заискивал перед незнакомой ему женщиной, точно добивался от нее… расположения?

Неловкость загустевала между всеми, расцветала черными бархатными розами в углах и между посудой, звенела в раковине за кранами и мусорным ведром. Вот Марина уже и подавилась: ей, самой впечатлительной, кусок в рот не лезет. А подавившись, стряхнула всеобщее оцепенение, первая взглянула в глаза всем по очереди, точно спрашивая о причинах немого конфликта. Чем еще сильнее смутила Лидию Альбертовну.

Артем уронил ложку. Она зазвенела. Артем полез за ложкой под стол. Лидия Альбертовна стушевалась еще сильнее. Казалось, струна, в которую превратился Данила, сейчас не выдержит и лопнет. Марина отчаянно пытается запихнуть в себя еще один кусочек бутерброда.

В комнату заглянул отец семейства. Мурад Маратович был отчего-то в берете и произвел на окружающих неизгладимое впечатление.

— Ну, что, молодежь, — начал он, азартно потирая сухими ладошками. — Чаи гоняем? Возьмете в молодую компанию?

И он весело подмигнул Лидии Альбертовне.

— Что-то мне картошки захотелось. Лидушка, нет ли у тебя картофеля? — Неожиданно для всех он запел песню из репертуара Валерия Меладзе. “Жить нужно непременно хорошо, выбирая то, что сердцу мило…”

Марина вздрогнула. Артем даже рассмеялся, искренне и звонко. Даниле показалось, что в тот же момент, где-то далеко-далеко, в тридевятом царстве, в это мгновение трижды прокукарекал петух. И потные призраки неловкости, доселе заселявшие кухню, исчезли в форточке.

Растворились в дым.

СЛОВО ЗА СЛОВО

Нечто похожее испытала и Лидия Альбертовна. Ей вдруг почудилось: она, подтаявшая, как пломбир, Снегурочка и более уже не может напрягаться.

В Чердачинском интеллигентском сообществе Мурад Маратович слыл непревзойденным (превосходить некому) мастером светской беседы. Что и сам он старательно подтверждал при каждом удобном случае. Ибо мурлыкать на нейтральные темы мог бесконечно.

— А Бориса Николаевича-то нашего все ж таки зарубили… — торжественно объявил он сыну и его друзьям, точно они были в курсе тонкостей местной культурной политики. — Представляете?

— Моего отца по жизни много Борисов Николаевичей окружает. — дал некоторые необходимые пояснения Артем, — он их, типа, коллекционирует.

— Понятно-понятно, — смутилась Марина, которая совершенно не представляла себе, как следует вести себя в такой высокодуховной семье. Ей, например, очень хотелось вставить, что она любит поэму Глеба Шульпякова “Грановского, 4”, но не знала, как к этому факту отнесется просвещенное общество.

— Марина, значит, морская… — похотливо осклабился цитаткой Мурад Маратович, обращаясь непосредственно к гостье.

— Марина — значит живописное полотно морского содержания… — назидательно продолжила Лидия Альбертовна, подцепляя щипцами острый фрагмент колотого сахара.

Марина испугалась еще больше. Для того чтобы прийти в себя, она так аккуратно встала из-за стола, точно он мог рассыпаться от любого, даже самого легкого прикосновения, и буквально упорхнула в ванную.

ЕДОКИ КАРТОФЕЛЯ

Это неожиданно раскрепостило присутствующих, все начали ерзать на стульях, греметь посудой, обмениваться ничего не значащими репликами. Артем агрессивно мазал маслом кусок батона, а Данила пытался выкарабкаться из глиняного сосуда собственной неловкости. Узнала или нет, свербело возле темечка, хотя он уже точно знал, да, узнала, тоже отводит глаза.

Тоже пеленает движениями рук маленькую куколку, вострое веретено нутряного дискомфорта.

На столе неожиданно появилась миска с дымящимся, рассыпчатым картофелем. Мурад Маратович плотоядно задвигал ладошками, зашевелился, принялся накладывать в тарелку мягкие вареные шарики неправильной формы.

— Люблю, знаете ли, простую и грубую пищу, — делился задушевным маститый мастер искусств. — Нет ничего прекраснее простой, деревенской картошки. Вот вы, попробуйте, — обратился он к Даниле, вовлекая его в разговор.

— Спасибо, я уже чаю поел, — отнекивался гость, подозревая за предложением хозяина нечто неприличное.

— Нет, ну, правда-правда, попробуйте, хуже не будет, — улыбался Мурад Маратович. — А если еще с селедочкой и лучком…

— Селедки нет, — грустно проговорила Лидия Альбертовна, будто бы извиняясь за скудность стола. Но мужа ее это ничуть не смущало.

— И ничего страшного. А мы так, с хлебушком и сольцой, — добавил он простонародного говора.

— Дай-ка мне немного, — разрешил Артем, и Лидия Альбертовна положила ему на тарелку картофелину.

— Вот и барышне положи тоже, — приказал муж, — вернется, а у нас — перемена блюд.

— Остынет же, — высказал предположения Данила.

— Ничего страшного. Картошка в любом виде хороша. А особенно я люблю с сырцой, — композитор был неумолим как истинный тиран и домашний деспот.

— Ну, хорошо, хорошо, — от лица молодого поколения не стал спорить Артем. — Положи-ка мне еще…

Вот и Марина вернулась, стряхивая на ходу воду с рук. Активная, деловая, точно в ванной приняла важное для себя решение.

А тут произошло что-то особенное, поезд ушел, и все уже картошку едят.

Так они и сидели кругом, наклонившись над своими тарелками и молча поглощая горячую картошку.

Выходила едва ли не символическая в безыскусности и красоте картина.

МИРНАЯ ИНИЦИАТИВА

Данила активно переживал свою категорическую невстроенность в мир кухни Артемкиных родителей.

Это ведь не только нравственные мучения, но и ощущения физического порядка, с затеканием конечностей и невозможностью сделать то или иное движение.

Но вскоре ему надоело трепетать, и, пойдя от противного, он дотронулся до руки Лидии Альбертовны. Будто бы случайно, сдержанно и скромно, мало ли что за столом случается, внутренне возликовав от такой дерзновенности, заметался в невидимых миру пузырьках отчаянных слов и солнечном свете, внезапно вспыхнувшем внутри сумрачной толщи.

“Это очень странный мальчик”, — сказала про Данилу учительница литературы еще в классе шестом-седьмом, когда по договоренности с ней он пришел на конкурс чтецов, но отказался выступать. Так с тех пор он и запомнил, уяснил про себя, что “странный”.

Порой мы и не замечаем, как чужие, случайные фразы поселяются в нас, формируя представления о нашем месте в мире, приятные, мягкие зеркала. Кто-то обронил, не задумавшись, а ты подбираешь, хоронишь в самой глубине и много лет спустя, задумавшись, отчего ты такой, а не этакий, вспоминаешь вдруг, что начало процессу было положено случайной репликой случайного человека. Между прочим, практически все репутации складываются из таких же точно случайных кирпичиков, оборачиваясь в финале, сказать страшно, судьбой, планидой, роком.

Проглотив долгую паузу, Марина тоже решила поддержать светскую беседу.

— У меня фамилия, как у второй жены Филипа Гласса Буртык. Только не Люба, как она, а Марина.

— Как ты? — засмеялся Артем.

— А кто такой Филип Гласс? — вяло спросил композитор.

— Так, забавный чувачок один, — вступился за девушку сын композитора.

— Сыр, пожалуйста, — почувствовала набухающую неловкость Лидия Альбертовна.

— Ну, ладно, молодежь, вы веселитесь, а мне пора, — страдальческим голосом промолвил композитор, точно жалея, что из-за неотложных дел не может оставаться вместе со всеми.

На самом деле ему очень хотелось курить.

А еще нестерпимо чесался пах, так не станешь ведь шелудиться при посторонних!

СЧАСТЬЕ МАРИНЫ

“Горячие пирожки”, — кричала за углом уличная торговка, точно хотела этими пирожками согреться.

Лидия Альбертовна блаженно улыбалась, глядя в густую пустоту голодного до человеков музейного простора. Посетителей не было, картины разыгрывали привычные многовековые мизансцены для нее одной. Лидия Альбертовна глядела, но не видела их, погруженная в непроявленные миру запахи ванили и табачного дыма, в море внутреннего покоя.

Оно, тусклое внутри, совершенно не пропускающее солнце в толщу воды, недвижимое, спокойное, разливалось каждый день в рабочее время от и до, спасая бедную женщину от вынужденного безделья и скуки. Сила этого покоя такова, что время от времени и за стенами музея, в метро или, к примеру, дома, Лидия Альбертовна ощущала себя лишь мизерной его молекулой, каплей, нет-нет, да и спохватывалась, вытягиваясь наружу, сворачивая “программу” меланхолической отчужденности.

— Лидия Альбертовна, я вам пирожка принесла, — всколыхнула жизнь Марина Требенкуль, молоденькая искусствоведша, подрабатывающая в соседнем зале.

Миниатюрная, худенькая блондинка (крашеная), глаза — озера, вечная улыбка. Очень приятная и доброжелательная особа. Пришла, принесла с собой запахи: жареного теста и странного, непонятного парфюма, Лидия Альбертовна никогда не встречала ничего похожего, но отчего-то странно разволновалась.

— Так уж она вкусно кричит, — Марина махнула рукой в сторону окна, — что я решила сбегать.

Марина, стрелец по гороскопу, девушка активная, подвижная выше всякой меры, говорливая до жути. Обычно такие скоро утомляют. Марину “спасала” потоками ласкового шелка исходящая теплота. И между прочим, уют. Марина делала много движений, каждое доносило до Лидии Альбертовны слабые волны нового запаха. Раньше Требенкуль так не пахла. И никто не пах.

— Спасибо, Маринушка. — Лидия Альбертовна сдержанно улыбнулась.

Взяла в руки промасленную бумажку с жирным треугольным куском теста. Грубый аромат дешевой еды перебил всю прочую симфонию полутонов и переливов, которые мерцали вокруг Лидии Альбертовны, а она им — улыбалась.

— Иногда хочется именно такого, жирного, безалаберного… — Марина точно оправдывалась. — Как, знаете, попакостить…

И сама же рассмеялась. Чудное, чудесное дитя.

— Ой, Лидия Альбертовна, — вдруг всплеснула руками Требенкуль, — я так счастлива…

Говорить Марина могла часами, буквально обо всем, что в данный момент волновало. Тайн Требенкуль принципиально не имела. Не могла иметь, по определению, тут же всем выбалтывала. Получалось это у нее легко, органично и почти всегда ненавязчиво. Почти всегда.

Лидия Альбертовна улыбнулась, точно она — учительница рисования. Ее сегодня цифра четыре занимала и тревожила.

— Наверное, влюбилась? — решила она соответствовать моменту.

— Ну, конечно. — Марина дополнительно обрадовалась такой быстрой понятливости. В общении с другими людьми сам процесс интересовал ее лишь отчасти. Куда важнее оказывался результат вовлечения в поле своей жизни, вербовка потенциальных сторонников, невидимых солдат и стражей ее миропорядка.

— Главное, чтобы на пользу, — подвела итог Лидия Альбертовна.

ЛЮБОВЬ МАРИНЫ

Но Марина и не думала закругляться. Процесс уже пошел, остановить ее не было никакой возможности. Да и зачем останавливать хорошего человека, тем более что до конца рабочего дня еще несколько часов. Невзирая на разницу в возрасте, Лидия Альбертовна задумчиво жевала жирный пирожок, который сочился избыточным мясным соком.

Прогрохотал проезжающий мимо галереи трамвай-канатоходец. В углу, возле лепнины, затряслась паутина, недоступная лентяйке. Разглядеть транспортное средство не имелось никакой возможности: большие окна-витрины картинной галереи плотно задрапировывали шторами, и улица существовала по ту сторону лишь шумами да звуками.

Марина действительно выглядела неприлично счастливым человеком. Чувства распирали ее, требовали немедленного выхода вовне, и она не могла не поделиться радостью со всеми, кто встречался на пути. Так случалось уже не единожды. И каждый раз Марина, забывая обо всем на свете, типичный, видимо, стрелец, изливала душу буквально первому встречному.

— Он такой милый, такой уютный, добрый… — лепетала она несколько механически, точно пластинка эта, от неоднократного повторения, приняла жесткие, весьма ограниченные формы.

— Ну, а какой еще? — проявляла активность Лидия Альбертовна. Разумеется, ровно настолько, насколько позволяли ее возраст и социальное положение.

— Классический интеллигент: очки, похожие на пенсне, ямочка на подбородке, красивый нос и чувственные ноздри. — Марина даже затрепетала. — Вы знаете, это, конечно, глубоко личное, но он такой чувственный мужчина...

— Это хорошо, — задумчиво отозвалась Л.А., пирожок она доела и теперь страдала от жира на пальцах рук. — Пока молодые…

Тут она лукаво посмотрела на Марину снизу вверх, потому что решила пойти вымыть руки в подсобке, а Марину оставить за себя — не бросать же “малых голландцев” без присмотра.

Марина, добрая душа, без промедления согласилась.

— Только, пожалуйста, побыстрее, ко мне сейчас мой миленький обещал прийти, — громко сообщила она всем “малым голландцам” одновременно.

Энергия, волны тепла и запах! запах! — казалось, били из нее ключом, заполняя все окружающее пространство, в котором места становилось все меньше, а нервной активности и напряжения — все больше и больше. Лидия Альбертовна не заставила долго ждать и изящно скользнула по натертому мастикой паркету в сторону уборной.

НОВАЯ ВСТРЕЧА

На узкой непарадной лестнице, ведущей в складские помещения, она неожиданно врезалась в кого-то, быстро поднимавшегося ей навстречу.

— Ну, знаете ли... — сказал этот кто-то, и Лидия Альбертовна подняла глаза на незнакомца.

Разумеется, это был Данила. Друг сына и мелкий пакостник-воришка. От возмущения Лидия Альбертовна даже про грязные руки забыла.

— Снова, господин оформитель, куролесить пожаловали? — не без сарказма вопросила служительница прекрасного. Данила покраснел.

Сегодня в музее он совершенно не напоминал скромного вчерашнего гостя. И уж тем более юнца-налетчика, любителя табличек. Может быть, потому, что сейчас одежда на нем была совершенно другая, строгая и аккуратная, из-за чего и сам Данила казался подтянутым и серьезным. Отчаянно взрослым.

Тем более что Данила смотрел на нее не мигая, точно думал о чем-то напряженно, точно боролись в его сознании некие противоположно направленные силы.

— А я к вам, — наконец выдавил он из себя и покраснел еще больше.

— Это зачем? — Лидии Альбертовне хватило сил казаться грозной и неприступной.

— Это вам, — неожиданно проговорил юноша и вытащил из-за спины цветок на дли-и-и-и-и-и-и-и-и-ином стебле. Типа ромашки или колокольчика, который поначалу даже и не разглядела-то толком.

Видеть растение без горшка зимой казалось чудом. К тому же Мурад Маратович не дарил супруге цветов с момента рождения сына Артема. Он вообще казался мужчиной несентиментальным. Хотя и несколько нервным.

Она вдруг вспомнила, как накануне Артем представлял ее друзьям: “Если б вы знали, какие беляши и пельмени готовит моя ма… Если б вы только знали”, — говорил он самодовольным баритоном, похожий на ласкового, ручного котика.

— Но почему мне? — медленно покачнулась Лидия Альбертовна, постепенно возвращаясь к реальности.

— Но вы же женщина, — был ответ.

ИКОНОПИСЬ

Это какой-то розыгрыш или случайно, вяло подумала она, а он, взяв ее под локоток (жирные ладони Лидия Альбертовна спрятала за спину), повел в отдел древнерусской живописи, где особенный свет и особенная, осенняя тишина. Она так удивилась, что даже и не сопротивлялась, удаляясь в противоположную от собственного зала сторону — все ближе к южному крылу, гравюрному кабинету и кабинету директора Ворошниной Н.М.

Сотрудники музея, близкие в верхам, говорили, что из окна кабинета руководителя галереи благодаря особому расположению здания, стеклянным кубом зависавшего над рекой, и некоторым оптическим секретам, заложенным зодчими, открывался удивительный по красоте и насыщенности вид.

Лидия Альбертовна, никогда не посещавшая приватной территории Ворошниной Н. М., все время переживала и мучалась: каков же может быть этот пресловутый вид, каким в начальственном окне предстает родной город. Именно об этом она и думала сейчас, гулко и напряженно, увлекаемая Данилой — возмутителем спокойствия или другом сына? Две номинации в голове бедной женщины уложиться не могли, противоречили друг дружке, теснились, медведями в берлоге. Она так и не могла остановиться на одной из них.

И даже кружевные лики святых не смущали ее так, как этот, с позволенья сказать, гносеологический кризис, в просторечии именуемый беспорядком.

Данила тоже, честно говоря, плохо понимал, что делает. Он тащил ее куда-то, боясь остановиться, промедление смерти подобно, а она подчинялась ему, и скользила по начищенному паркету, и опаленные временем доски проносились у нее перед глазами, точно слайды или виды из набирающего скорость трамвая. Вот и стихи вспомнились по случаю.

Мне сорок лет, нет бухты кораблю,

Позвольте, ваш цветок слезами окроплю…

Хотя на самом деле Лидии Альбертовне исполнилось уже больше, она легко соотносила себя с лирическим героем лирического пассажа. Из-за чего и дернулась в зале деревянной скульптуры, среди худых Иисусов и острокрылых ангелов, можно сказать, взбунтовалась.

Ну и застыла как вкопанная.

ОБЪЯСНЕНИЕ

Данила считал себя странным, необычным юношей. Однажды в пионерском лагере на берегу Черного моря один умный вожатый сказал про него: “Ну, этот-то как раз ничего…” Какая-то местная кокетка подкалывала его, мол, как с такой оравой справляется.

Они шли по Анапе, Данила случился рядом, шалава показывала на него пальцем, де, вот с этими как? “Ну, этот-то как раз еще ничего, — сказал интеллектуально подкованный вожатый, приезжавший каждое лето из Питера поразвлечься на юга, развеяться на педагогической ниве. За минуту до этого они с Данилой на полном серьезе обсуждали достоинства живописи Моне.

Поиски странности заставляли его купаться одетым в плащ и брюки, откровенничать с посторонними людьми и высказывать неожиданные мысли. Так, например, он точно знал, что у него никогда не случится жены по имени Мила или Люся, странным казалось и имя Лилия, запрет возникал уже на уровне имени, заменяя непосредственное впечатление от человека.

В какой-то книжке по иудаизму, где Данила черпал дополнительные источники остроумия, он вычитал, что произвольное истечение семени порождает демонов. И поэтому старался удовлетворять свои просыпающиеся инстинкты, лежа в ванной, не снимая одежды, чем гордился особенно и несказанно.

Он холил и лелеял свою странность, развивал ее, подобно тому, как иные его сверстники тренировали, наращивали мускулы или активно занимались самоуничтожением.

Данила любил непредсказуемые и нелогичные поступки. Вот и сейчас ему пришло в голову спросить Лидию Альбертовну про выставку Ван Гога, не привезли еще? А “Едоки картофеля”, как обещал областной министр культуры, будут? А смотрительница даже и не поняла вопроса. Перед глазами по-прежнему кружили деревянные скульптуры. Она все так же ощущала себя в каком-то невидимом тоннеле, мимо пробегали ярко освещенные станции метрополитена, входили и выходили люди, лишенные лиц, руки натирали сумки, вертелись обрывки любимых стихов.

Хотелось поскорее добраться до сумрачного и глухого колодца квартиры. Что? Какой Ван Гог?

— Ну который ухо себе отрезал…

Ах, ухо…

— Я пойду? — вдруг спросил Данила, точно его держали.

— Да, конечно, конечно. — Лидия Альбертовна пожала плечами.

Ей так и не удалось выйти из ступора: реальность кружила перед глазами, точно на первом балу Наташи Ростовой; в окна рвались рваные сумерки.

Кроме них двоих, в зале так никого и не было.

— Но я зайду еще к вам, хорошо?

Лидия Альбертовна пожала плечами. А когда очнулась минуту спустя, увидела сторонним взглядом себя, стоящую посредине экспозиционной композиции, улыбнулась образу сына, мелькнувшему вдруг возле окна, подумала: если сейчас сюда зайдет кто-нибудь из обслуживающего персонала, скажем, Людмила Анатольевна, то удивится, почему она работает не в своем зале.

Впрочем, Людмила Федоровна не зайдет, она позавчера снова в военный госпиталь на обследование легла, вспомнилось Лидии Альбертовне.

И на душе сразу же полегчало.

ПОСЛЕВКУСИЕ

Люди, стоящие на остановке после рабочего дня, менее всего хотят изображать из себя что бы то ни было; все устали и желают одного — добраться до дому. Потому именно в этот момент люди наиболее близки к себе и равны своей искренней сути.

В метро спускалась вместе с сослуживицей Мариной. Та трещала, не умолкая ни на минуту, рассказывала про нового бойфренда. За четверть часа Лидия Альбертовна узнала, что он умен, талантлив и не похож на всех предыдущих женихов Марины.

Лидия Альбертовна слушала вполуха. Тем не менее прошлось пропустить две электрички. Первая оказалась переполненной, войти с сумками (десяток яиц, килограмм слоеного теста, банка морской капусты для салата с кукурузой и крабовыми палочками, морковные котлеты для собаки, мороженая рыба для язвенника мужа и длинный свежий батон) было невозможно. Второй поезд она пропустила из-за экзальтированной Марины, цепко держащей ее за свободную от авоськи руку.

Коллега делилась самым сокровенным, глаза ее блестели, как у телеведущей, объявляющей о новых победах российской космонавтики. Мимо текла пестрая чердачинская толпа, изредка выплевывая полузнакомые лица. Убегавшие во мглу тоннеля поезда приятно обдавали холодком.

Наскоро распрощавшись, Лидия Альбертовна плюхнулась на свободное место, прижала сумку к груди и замерла, застыла каменной бабой, закрыла глаза, погрузилась в полную темноту. Даже стихи не беспокоили.

Все чаще и чаще она чувствовала себя в метро бесплотной, лишенной тела и человеческого участия. Словно она — ангел, невидимый и свободный дух, которого не замечают люди, и только отражение в окне поезда — бледное, смазанное отражение — на фоне сырого тоннеля, редких фонарей и бесконечно тянущегося кабеля, заметное лишь ей одной, может подтвердить зыбкость существования.

В Чердачинске существовала масса пустырей, и на каждой такой пустоши жила свора бродячих собак. Чем больше особей в стае, тем более тесным казался пустырь.

Лифт не работал. А ведь дома некормленые собака и муж. Точнее, муж и собака. Артем придет поздно. Не забыть спросить его про Данилу. Но что спросить? Зачем?

В соседних многоэтажках зажглись окна, на небе высыпали звезды. По телевизору — последние известия. Выступала директриса чердачинской картинной галереи Ворошнина Н.М.

Она с упоением рассказывала, как сильно повезло чердачинским любителям искусства, — город их включен в международный тур, который совершает по миру одна из наиболее серьезных экспозиций последнего десятилетия.

Лидия Альбертовна варила уху. На второе — что-нибудь из слоеного теста. Хорошо бы Артем пришел до того, как она ляжет спать. Мальчик не любит бриться, ходит все время обросший, мода у них сейчас такая…

В открытой форточке висела странная, одышливая луна.

НЕУДАЧНЫЙ ГОРОСКОП

Артем, разумеется, пришел во втором часу: как добирался, ведь метро уже не ходит… Пришел пьяный, ну, хорошо, хорошо, выпивши… Из-за этого долго не могла уснуть, ворочалась, вставала пить воду. Прислушивалась к шумам, доносившимся из-за дверей детской комнаты. Принюхивалась. Артем разговаривал по телефону, кажется, ругался, крутил пластинки. Потом кто-то звонил ему, уже совсем под утро. Не выспалась.

В галерее тоже неожиданности: директриса распорядилась лучших работников бросить на открывающуюся выставку. Ту самую. Вывесила объявление перед канцелярией. Странное дело: против всякой логики алфавита Лидия Альбертовна открывала список отмеченных.

Радость-то какая.

И снова по соседству с энергичной и влюбленной Мариной (с одной стороны) и скандалистой Людмилой Анатольевной (если сумеет вовремя вернуться) — с другой.

Ну-ну.

Этот день запомнился Лидии Альбертовне еще и тем, что именно тогда у нее первый раз заболело ухо, видимо, в метро надуло, возле открытого окошка сидела и насиделась. Высидела. Липкое ощущение дискомфорта преследовало ее все время. Переезжать не хотелось — новое пугает. К тому же она так привыкла к малым голландцам, их невозмутимому чувству собственного достоинства, прощалась мысленно с ними, как с родными, рассматривала трещинки и рамы, словно в первый раз.

Переехать в другой зал все равно, что поехать в длительную командировку, придется считать дни, оставшиеся до возвращения. Перейти в новое крыло с прозрачным потолком — равно эмигрировать, расстаться с привычным образом жизни навсегда.

Что за публика ходит на этого Ван Гога? И что за Ван Гога, вообще, такая… Покоя точно не жди: привозные экспозиции пользуются повышенным интересом. Тем более помпезные, широкомасштабные.

Пришла беда, отворяй ворота. Вот, предположим, увидит она в толпе посетителей того самого молодого нахала, Данилу, сразу же вспомнила Лидия Альбертовна имя, но притворилась, что нет, не сразу, через паузу и с усилием: как быть? Ответственность же превеликая: шедевры мирового значения и все такое.

ХЛОПОТЫ

“…И вот Рождество опять застало тебя врасплох, а любовь — иностранный язык, и в воздухе — запах газа…” — выпевал из радиоприемника голос Бориса Гребенщикова. Лидия Альбертовна никогда не понимала его излишне мудреных песенок, но в данный момент Гребенщиков оказался к месту.

Она услышала его в “Молодежной моде”, огромном магазине дорогих подарков, куда забрела после работы. Рождество по понятным конфессиональным причинам в ее семье не праздновали, тем не менее к каждому такому празднику Лидия Альбертовна, подпадавшая под безумную энергетику торговой ажитации, готовила близким подарки.

Мужчины ее, Мурад Маратович и Артем, традиционно возмущались, жалели потраченных на сувениры денег, но подарки эти в конечном счете принимали как должное.

— Ничего, — говорила Лидия Альбертовна, кротко улыбаясь и поправляя обесцвеченную челочку (в момент этот она походила на учительницу английского языка, гордую незримым превосходством над учениками), — говорим Рождество, а подразумеваем все равно Новый год.

Так оно и было. Впрочем, к новогодней ночи она припрятывала новые сувениры, и история повторялась.

— Но, мама, ты даже не хочешь понять, что мы не католическая страна и традиционное православное Рождество в январе, — пытался философствовать Артем, в котором текла ее кровь.

— Ну, какая разница, — говорила про себя Лидия Альбертовна, уставившись в точку поверх телевизионного экрана. — Главное, чтобы на пользу.

Инстинкты, преодолеть которые женщина уже не властна, безоговорочно брали вверх. А если бы он знал, что время от времени она, нет, не посещает, но просто заглядывает в храм Божий? Сладкая тайна грела грудь Лидии Альбертовны, точно вовремя принятая рюмочка коньяку, и Великий Праздник делал ее сообщницей благого дела и Благой Вести.

Ощущение Рождества подкрадывалось на мягких, метельных лапках, потом накатывало и топило в себе с головой. Ну, да, заставая врасплох. Картинная галерея стояла на центральной торговой улице Кирова, и предприимчивые продавцы спешили поучаствовать в покупательском безумии.

Обычно полутемная и плохо освещенная, улица Кирова, доморощенный чердачинский Арбат, расцвечивалась, как новогодняя елка. Обновлялись витрины, деревья украшались гирляндами, и густая толпа в этом теперь рано темнеющем мире загустевала до состояния переваренного вишневого варенья с косточками, становясь плотнее и плотнее.

В душе рождались сладостные, но одновременно тревожные предчувствия, от которых проще всего можно было спрятаться в каком-нибудь супермаркете, отвлекаясь на золоченую мишуру и мнимое разнообразие выбора.

ОТКРЫТИЕ

На церемонию перерезания алой ленточки Лидия Альбертовна опоздала. С вечера лечила простуженное ухо, грела вареным яйцом, насыпала в детский (откуда взялся?) носок сухой горчицы и залезла на ночь в шерстяные гетры. Утром хотела процедуры повторить, для чего и встала пораньше, да влезла в стирку, увлеклась-забылась, спохватилась минута в минуту, даже не позавтракала.

Одно хорошо: в торжественной суете отсутствие одного не слишком важного человека могут и не заметить, пропустить, главное же, не упасть в грязь лицом перед многочисленными иностранцами, понаехавшими посмотреть, как Ван Гога в провинции принимать будут.

Официальные чердачинские мероприятия — жанр особый. Соберутся представители чердачинской интеллигенции — затурканные жизнью тетки, едва ли не в кримпленовых платьях, с накрученными, точно в стиральной машине, прическами и разговорами про духовность; угрюмые, неаккуратные и подозрительные дядьки; временно тверезые графики и станковисты, парочка самодовольных педерастов из СМИ, стайка взволнованных школьников и группка циничных студентов.

Как всегда, опоздает мэр в вечном свитерке, будет старательно излучать человечность; потом местный министр культуры, спешащий с одного мероприятия на другой, начнет говорить речь, но спутается на цитате и достанет мятую бумажку. Директриса в предынфарктном состоянии будет метаться по залам, до самого последнего мгновения пытаясь сделать все “на высшем уровне” (кто б только знал, что это такое).

Все будут толкаться в вестибюле, жаться по стеночкам, точно на деревенских танцах, скептически обозревать окрестности, типа: оно мне надо, но пригласили, и я пришел.

ОФИЦИОЗ

Потом появится иностранная делегация, и кримпленово-пиджачная серость зашевелится, расцветет улыбками и задушевностью. Исподволь просочится на первый план фольклорный ансамбль, закружит в хороводе, иностранцы защелкают блицами — вот она, духовность, соборность и прочая. После танцев обязательно выступит пожилой гармонист с печальной, печеной картофелиной вместо лица и причитаниями про калину и малину, в речке темная вода-а-а-а…

Когда все окончательно устанут, начнутся речи. Вконец затурканная Нонна Михайловна на высоких каблуках, ручки на груди, как у оперной примы, скажет про счастье обладания уникальными коллекциями, которые город и область, несмотря на отсутствие должного финансирования (полуразворот в сторону мэра), содержатся в самом лучшем состоянии.

После, когда все от нетерпения изойдут запахами и ленточка будет перерезана, чертиком из бутылки выскочит безумная поэтесса с немытыми, зачесанными назад волосами (да у вас, голубушка, перхоть!) и начнет читать стихи про подсолнухи, написанные накануне. Поэтессе с редким именем вежливо похлопают, а потом водоворот устремится в просторные и светлые залы. Но не к картинам, а к столам с дешевым местным шампанским.

Особенно будут усердствовать представители творческих союзов и “коллеги по перу”. Поднимется чудовищный галдеж, точно все эмоции, сдерживаемые на протяжении многотрудной церемонии выплеснутся в шум воробьиной свадьбы.

Возле картин с задумчивым видом ходят школьники. Но не потому, что Ван Гог: телевизионщикам нужна картинка для репортажа в вечерний выпуск новостей. Поэтому можно будет быстренько позвонить по мобильному, сказать дома, чтобы смотрели.

Пока шли песни и пляски, Лидия Альбертовна продиралась сквозь угрюмо молчащую, точно на похоронах, толпу и даже увидела в стороне Мурада Маратовича, делегированного от консерватории. Муж разговаривал с композитором Кривоносом, единственно достойным членом “еврейской мафии” из местного отделения творческого союза. Так что когда она вошла в зал, он гудел и раскачивался, как прибрежная таверна.

А еще ухо, ухо прихватило… Пришлось бежать в подсобные помещения и там греть его горячей чашкой с чаем. Той самой щербатой чашкой, после которой медное послевкусие и сонные, пластилиновые мысли.

БЕСПОРЯДОК

Когда Лидия Альбертовна вернулась, народу поубавилось, но не так чтобы слишком. Просто начальство и иностранцы (а также москвичи и особо наглые представители местной творческой интеллигенции) прошествовали гуськом в директорский кабинет. На особенный фуршетец.

Основная голытьба осталась в зале и выглядела крайне непрезентабельно. Попросту говоря, похабно. Понятно, что одним дармовым шампанским дело не обошлось. Хотя, видимо, это от него по залу разлился пронзительный, как ультразвук, кислый запах.

Торжество переродилось в прямую противоположность, в пародию на официоз и общение. Новенькие, только поставленные ради картин модного иностранца, видеокамеры отстранено фиксировали хаос, в избыточном количестве производимый немытыми и нечесаными телами. Дело даже не в буквальной физической нечистоте кучковавшихся вокруг замусоленных столов людей. Грязь и мусор возникали при первой удобной возможности и внешней благообразности. А из колонок, спрятанных в углах, утверждал правоту поздний, трагический, до головокружения прозрачный Бетховен.

Каждый из присутствующих ощущал себя небольшим Ван Гогом, не менее. Особенную активность проявляла нечесаная поэтесса, державшая непонятно откуда взявшуюся куклу. Выпивала и закусывала она с праведным чувством исполненного долга. Никто не смел и даже не думал спорить: в глазах умственных пролетариев сегодня она была звездой, нынче выдался-выпал ей звездный час. Даже два самовлюбленных педераста из СМИ сегодня уважали и любили ее, как родную.

Самым удивительным казалось непонятно откуда взявшееся количество мусора, который сузил выставочное помещение, сжал его до размеров захудалого трактира. Пространство отказывалось бороться с чумой, сдалось на милость победителей и теперь занималось обслуживанием распоясавшихся гостей. Они вели себя по-свойски, как у нас тут, собственно говоря, и принято. Ласковое, душное, удушающее варварство. Пластиковые стаканчики и бутылочная фольга, мятые газеты, листовки и брошюры, деревянные стружки (!), песок и объедки, не поддающиеся идентификации. Причем последних оказалось просто промышленное количество. Будто не вернисаж сегодня, но родительский день и широкие массы вышли синичек покормить.

Уборку начали еще до того, как удалось разогнать последних алкашей. Лидия Альбертовна, чувствуя ответственность за подведомственную территорию, в наведении чистоты принимала особенно горячее участие. Трудилась не разгибаясь, до темноты в глазах, будто бы наступившая за стенами галереи зимняя ночь начала клубиться и дышать у нее перед глазами.

Если бы знала, что через прицелы видеокамер за ней наблюдают, она, возможно, действовала изящнее и расчетливее в движениях. Но здесь, на передовой, думать о красоте было некогда. Увлеклась, даже про ухо простуженное забыла. Зато вспомнила стародавние традиции субботников, поймала, значит, здоровую бациллу комсомольского задора, “есть блуд труда, и он у нас в крови…”

На картины она в тот день и не взглянула. Не до них.

Да и никуда они от нее теперь не сбегут, картины-то эти.

ПОДАРОК

Вымытые полы еще долго высыхали, пахли известкой.

Домой собирались скопом, гуртом. Шумно переговаривались в опустевшем гардеробе (иностранцев Нонна Михайловна раздела в собственной приемной), поздравляли друг друга с приближающимся Рождеством.

Ну и пусть, подумала она, последней покидая свой пост и оставляя после себя только дежурное освещение.

Так увлеклась собственными мыслями, что и не заметила, как из директорской прихожей выскользнула фигурка человека с явно тяжелым свертком под мышкой и медленно-медленно начала красться вслед за ней к выходу.

Лидия Альбертовна шла и вздыхала над превратностями судьбы, которую в общем-то не в чем винить, все сложилось неплохо, могло и хуже. Она не одна, есть родные-близкие, здоровье и работа. Не ахти какая, но другие и того не имеют — в переходный-то период. Много, конечно, бедных и обездоленных, попрошайки в метро надрывают ей сердце, но ничего не попишешь: кому апельсины, а кому ящики из-под апельсинов. Жизнь несправедлива, это она еще в глубоком детстве поняла.

Застегнулась на все пуговицы, готовая принять первый удар уличного морозца, замешкалась, замедлилась в предбаннике… и вдруг чья-то рука цепко схватила Лидию Альбертовну за плечо и властно потянула назад.

От неожиданности бедной смотрительнице показалось, что начал рушиться потолок и разверзлась бездна. Но она быстро взяла себя в руки и еще более быстро обернулась. Позади себя она увидела не охранника, и не Мануару Мужаверовну из отдела восточных редкостей, и не Ирину Израилевну. И не Нонну Михайловну, которая никогда бы не позволила самоуправства в отношении подчиненных, и даже не мужа собственного Мурада Маратовича, который благоразумно ушел после торжественной части выпивать с композитором Кривоносом в закусочную “Вертеп” поблизости. И даже не лохматую поэтессу, от которой в порыве творческого вдохновения ожидать можно все, что угодно.

Сейчас перед ней стоял согбенный под тяжестью ноши мальчик, Данила, приятель сына. Его-то она сразу узнала. И не успела удивиться неуместному появлению отрока в закрытом учреждении, потому что он протянул ей свою ношу и кротко сказал:

— Это вам.

ПОДАРОК (продолжение)

Территориально они уже практически принадлежали улице, которая дышала на них вечерними шумами и бензинными выхлопами. Поэтому Лидия Альбертовна посчитала единственно правильным выпрыгнуть из дверей галереи наружу. Ближе к людям. Краем глаза она отметила, что лампочка сигнализации уже работает и при этом не мигает. Значит, все спокойно. Даже если он и спер какой-нибудь ценный экспонат, она сможет спасти его от суда и тюрьмы, уговорив вернуть на место. А завтра незаметно подложит где-нибудь, будто так и нужно.

Ну надо же, поворот судьбы: она, музейный сотрудник со стажем, оказалась в ситуации заговора с малолетним преступником, похитившим сокровища. Разве могла она подумать об этаком хотя бы пять минут назад! Да ни в жизнь!

Все это пронеслось в голове Лидии Альбертовны за секунду, далее последовал такой же молниеносный вывод: мальчика в обиду не дам, буду спасать.

— Что это? — грозно спросила она. Может быть, даже более строго, чем нужно.

— Скульптура Ван Гога, — столь же грозно (с вызовом) ответил мальчик. Гордый и независимый. Понимал, значит, стервец, что делал.

— Ну, зачем вы все время врете? — выдохнула она. И между ними образовались подобия личных отношений. — Ван Гог не делал скульптур. Он только картины писал.

— Откуда вы все знаете? — удивился Данила.

— Книжки надо читать, молодой человек, — тоном учительницы английского языка провозгласила Лидия Альбертовна.

— Ну, в общем, это с Ван Гогом я пошутил. Это… коньки….

— Что? — не поняла она.

— Коньки, — повторил он. И было в нем нечто совершенно нездешнее (не знаю, как объяснить).

— Какие коньки? — еще раз переспросила она, обратив внимание, что мальчик трясется. То ли от холода, то ли от перевозбуждения.

— Для фигурного катания, конечно. А какие могут быть варианты?

Они медленно удалялись от картинной галереи в сторону оперного театра. А там и до метро недалеко, десять минут, и вы — дома.

Дома белье замочено и пыль на кафельной плитке в туалете.

Лидия Альбертовна принялась разворачивать брезентовый, негнущийся от холода сверток. Блеснули лезвия. Правда, коньки. А размер мой как узнал?

— Ваш, ваш размерчик, — говорил Данила, приплясывая на ходу. — Я у вас дома когда был, специально ваши сапоги посмотрел.

— А зачем мне коньки? — Лидии Альбертовне отчего-то захотелось понюхать кожу внутри спортивного ботинка.

— Ну, это… Это подарок, — как-то по-взрослому, по-мужски ответил Данила и стал смотреть куда-то вбок, за случившийся по дороге театр.

— Мне? Но зачем? — Лидии Альбертовне стало неудобно, она не привыкла к знакам внимания. Тем более чужих людей. А тут приятель сына… совсем еще ребенок…

— На Рождество. Ну, знаете… Ну мне вдруг показалось, что вы можете остаться без подарка. И стало вас так жаль, ну, то есть не жаль, жалость унижает человека, а просто я подумал, что это несправедливо как-то получается, что вы всегда своим близким дарите новогодние и рождественские подарки, а от них ничего не дождешься в ответ. — Видно было, что говорит он о какой-то реальной, глубокой обиде. — Ну, вот я и решил исправить историческую несправедливость, навести порядок и вообще... — Он вдруг остановился и замолчал.

Лидия Альбертовна тоже остановилась и тоже замолчала. Они уже прошли перекресток возле часового завода и поднимались вверх по заснеженной улице прямо к главной площади, к теплому зеву метро, которое пахнет всеми проглоченными за день людьми.

Мимо конструктивизма главпочтамта и вечного огня, в который падал редкий-редкий снег.

КОНЬКИ

— Так почему же все-таки коньки, необычно как-то? — после некоторой паузы вновь спросила Лидия Альбертовна. Они уже прошли сквер с вечным огнем и пересекли улицу имени Парижской коммуны.

— А вы что, “Сцены со вдовой” не помните? — Данилу снедало нетерпенье.

— Какие сцены? — снова не поняла Лидия Альбертовна.

Мимо, посверкивая оранжевыми окнами, проехал трамвай. Внутри трамвая было почти пусто и так же холодно и неуютно, как на улице.

— С какой вдовой? — переспросила она.

— Странная же вы все-таки женщина, — коротко ответил он и снова замолчал.

Улица точно вымерла: ни машин, ни пешеходов. На параллельной улице Кирова кишело предрождественское оживление, а здесь — хоть шаром покати. Даже окна в домах были темны — в правительственном желтом здании с колоннами и в гостинице, напоминающей венецианское палаццо.

Снег падал вниз, медленно и плавно, казалось, город подтягивается к нему, к снегу, к небу, вверх, точно на дрожжах; поднимается, неуклонно наращивая невидимый уровень. В такой тиши, в таком безветрии разве поговоришь? И вот уже кажется, что снег проникает внутрь и сыплется, усталый, под одеждой и кожными покровами, тает там, внутри, прожигает внутренности, оседая огненными капельками на донышке души.

Странное приключение: простой разговор о простых вещах оказывается чудовищно сложным, потому что для взрослой женщины этот мальчик может быть мальчиком, другом сына, с которым нужно говорить особым, неестественным тоном, чуть-чуть свысока. Но не получается, что-то происходит: неуловимое, легкое, подвижное…

Точно такие же проблемы возникают, между прочим, и перед Данилой, — о чем говорить с взрослым человеком, что может быть интересно женщине “в годах”, у которой — семья, дети…

Диалог, можно сказать, совсем не клеится, зависает, пузырится паузами и провисаниями: иные комнаты, иные голоса. Совершенно другие миры. И им не сойтись никогда. Не сойтись?

КОНЬКИ (продолжение)

Постепенно из несвязных реплик Данилы выясняется следующее. Мысль о коньках пришла к нему, когда он рассматривал картину “Сцены со вдовой”. Помните, там, на втором плане, в углу есть окно, в котором удалой голландский народ развлекается катанием вдоль замерзшей речки? Если не помните, вернитесь к главе “Вечер трудового дня”, там сия безделица достаточно подробно описана. Сбегали? Тогда можно продолжать повествование дальше.

Ну, значит, вот. Данила увидел развеселых голландцев и воспылал желанием учудить (он выбрал именно этот глагол) нечто подобное. Вот и купил коньки. И пусть Лидия Альбертовна не беспокоится, он уже сейчас неплохо зарабатывает, потому что помимо учебы есть у него свое дело, какой-никакой капиталец, рассчитывать в этой жизни ему, кроме как на себя, не на кого.

Лидия Альбертовна, кстати, приятно удивилась прагматической жилке своего “кавалера”, ее-то Артемка ни о чем таком, кажется, и не задумывается. Сидит на родительской шее, постигает всяческие науки и обслуживать себя покамест не намерен.

Увидев полотно малого голландца, загоревшись идеей пойти на каток, Данила не придумал себе компаньона и решил позвать с собой Лидию Альбертовну, бред какой-то, потому что лично у него коньки уже есть, хорошие такие, фирменные, а вот у нее наверняка ничего такого не имеется. Он, между прочим, у Артема справки наводил, ну, так как, договорились-заметано, пойдем вместе на каток в выходные дни, если, разумеется, погода позволит?

Ну, не бред ли?

Так, долго ли, коротко, дошли они до главной площади, до центра города, где и должны разойтись подобру-поздорову в разные стороны: ему на северо-запад, в самый большой спальный район Чердачинска, а ей, соответственно, в другую сторону.

ТО, ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ ВЕСНА (*)

Особая сытность (плотность) пасхальных яиц.

Кулич никогда не бывает свежим и вкусным: его покупают, как правило, заранее, перед заморозками. Пасху кулич встречает обветренный, похожий на зимние Танькины губы.

Весна начинается, когда в складках зимы заводится запах моря.

Поэтому кулич никогда не доедают до конца.

Потом весна снимает задубелые корки бинтов, обнажая подмерзшие и незагоревшие десны земли. За зиму земля похудела и даже цвет, яркость цвета, потеряла.

На пасхальных яйцах обязательно должны быть трещинки, чтобы белок белка окрасился в вены свернувшейся жизни. Водой из-под луковой шелухи потом можно промыть голову, и тогда ее напечет еще сильнее.

Поэтому, как только проступает солнце, я стригусь под расческу.

Да, вода — талая, повышенно хлорированная, пахучая, неприятная. Настоящий пищевой продукт. Полуфабрикат. Для начала ее нужно отстаивать в банке с серебрянной монетой и активированным углем, затем пропускать через фильтр, затем кипятить, затем замораживать, после этого разморозить и только теперь пить.

Прежде чем покрыться первыми листьями, ветки деревьев покрываются гусиной кожей, точно весна проводит по их эрогенке влажным языком хотения.

И мы переходим на пиво.

Ручьи быстро испаряются, и ты вспоминаешь про забытую обувь и вещи. Твое предательство не проходит для них бесследно.

Количество бомжей и попрошаек увеличивается в геометрической прогрессии.

Потом наступает пустыня майских праздников.

И проступают первые, невидимые пока, морщинки-лучики осени…

После первой волны тепла грядут заморозки: “цветет черемуха к похолоданию…”

А потом наступает цветение сирени и буйство страстей по красоте на халяву: сорвать букет сирени — все равно что урвать кусок улицы, которая никому не принадлежит.

А отопление в квартирах и конторах уже отключили. Просыпается генетически заложенная в советских организмах память о ледниковом периоде и эпохе великого переселения народов. Резко увеличивается количество одеял и потребляемой водки (на нее снова переходишь после оттаявшей жажды пива)…

В таком подмороженном и полусонном состоянии народ встречает очередную годовщину своей победы в Великой Отечественной…

Обилие праздников — еще одна рифма, соединяющая холодное и теплое время года системами лейтмотивов. В этом смысле карта весны, пересекающая сразу несколько климатических поясов — роза смысла, сладостный пуп и средостенье атлантических закономерностей.

Ибо пасхальное возрождение природы — самая точная метафора из всех возможных, наибольшая натурфилософская мудрость из доступных для понимания.

Часть вторая

ВЕСНЕ ДОРОГУ!

Пришла весна, отворяй ворота, гони печаль, ведь даже пень в апрельский день думает о себе весьма оптимистично…

Она встречалась с Данилой постоянно, каждый день, всю эту медленно истончавшуюся зиму, постепенно накручивая, набирая обороты. Именно чувства, неожиданная, нечаянная открытость, растопили все эти снега и льды, застывавшие хлебной корочкой под отсчитывающими время сосульками. Шок от первого осознания близости двух непохожих, не предназначенных друг для друга людей сходил на нет. Пошлая фраза “любви все возрасты покорны” ничего не объясняла, особенно на фоне азарта, захватившего их в теплые объятия и потащившего в незнакомую сторону.

Чердачинск сжался до пределов их ежедневного маршрута: каждый вечер Данила приходил в галерею к концу рабочего дня, но почти никогда не поднимался в экспозиционные помещения, ждал в вестибюле. Там, где в день открытия выставки Ван Гога состоялось их первое свидание. После которого, собственно говоря, все и поехало.

Потом они шли через сквер возле оперного театра, по сочащимся весенней влагой дорожкам, заходили в магазины за продуктами, доходили до площади и спускались в метро. Данила провожал Лидию Альбертовну до квартиры, но из лифта не выходил, улыбался только, ждал, пока она войдет в квартиру, закроет дверь… Едва скинув обувь, Лидия Альбертовна бежала к окну в комнате сына, из которого хорошо просматривалась дорога до остановки, и долго смотрела вслед степенно удаляющемуся юноше.

Она стала слушать молодежные радиостанции, интересоваться модой и политическими новостями: Данилу крайне интересовало все, что происходило вокруг, каждый день они вели разговоры о тысяче мелочей. Лидия Альбертовна и представить даже не могла, сколь многого она не знает. Не подозревает даже.

Это не настораживало и не пугало, напротив, Лидия Альбертовна с истовой готовностью тянулась к новым, необычным подчас знаниям. Разницы в возрасте, пока они были одни, точно и не существовало. Данила относился к ней, как к младшей сестре, которую нужно ввести в курс взрослой жизни, наставничал, поучал, самодостаточный и самодовольный.

Когда она призналась однажды Даниле, что любит читать в метро стихи, он немедленно потребовал отчета: какие поэты, какие стихи ей особенно нравятся, долго слушал сбивчивые строки, глядя в сторону, ничего не сказал. Хотя видно было, что хотел, хотел… А на следующий день приволок несколько лохматых от постоянного употребления томиков, подарил ей, так сказать, собственные пристрастия и привязанности.

Перед сном Лидия Альбертовна пропитывалась ими, шептала, как молитву.

Не слушай, о, Изольда, этих голосов,

Не пей настойки из фиалки и любистка,

Любовь испить ты сможешь с каждых роз,

с каждого лепестка…

Зачем тебе такой напиток шумный,

Дыханья смерти разве нет в любви?

И не таит ли каждый поцелуй безмолвный

частицы бренности…

КАТОК

Теперь, когда первое нетерпение прошло, стало привычным, у них появилась своя история и стало возможным холить общие воспоминания, Лидия Альбертовна часто возвращалась к событиям этой мгновенно промелькнувшей зимы.

Главное объяснение произошло у них на катке, куда Данила сразу же после нового года пригласил Лидию Альбертовну обкатать обновку.

В горсаду она не бывала со времен школьных забав. Раньше подростки называли его “огородом”, бегали сюда на каток и на танцы. Теперь горсад отремонтировали и прибрали, принарядили, и порядок этот ощущался, несмотря на несвежее исподнее сугробов и ломаные линии готических деревьев.

Сентиментально падал легкий снежок, из транслятора неслась громкокипящая музыка, уже знакомая ей по передачам радиостанций, народ в спортивных костюмах и вязаных шапочках выглядел особенно празднично и оптимистично: ни дать ни взять заблудившаяся во времени и пространстве демонстрация международной солидарности трудящихся.

И, шествуя важно в спокойствии чинном, многочисленные пары раскатывали заледеневшую плоскость, накручивая круги отчего-то против часовой стрелки.

Вот и Лидия Альбертовна вместе с Данилой впряглись в общий хоровод, со стороны — мать и сын, не правда ли, странное соседство? Сначала они сильно смущались, дергались, но центростремительная логика катания заставляла их исподволь, исподволь тянуться друг к дружке, держаться за руки. Да-да, пришлось поддерживать друг друга, слегка соприкоснувшись рукавами, вязаная шапочка немного сбилась набок, варежки грубой вязки, пропитанные не потом, но теплом, тем не менее пропускали, помогали осязать еще и другое тепло — соприкосновения.

С каждым кругом Лидия Альбертовна точно сбрасывала толщу лет, молодела, пьянела от зудящего на зубах морозца, который, сталкиваясь с разгоряченными очертаниями катающихся, обжигал не хуже минеральной воды или вод Иссык-Куля.

А еще музыка, безответственно сочившаяся со всех сторон, кровоподтеками застывавшая в сугробах, в металлической сетке, окружавшей каток, в искалеченных ветках деревьев. И взгляды, случайные, дерзкие…

— Чем вы занимаетесь, Даня?

— Не понимаю, какая разница, — Данила знал, что отвечать вопросом на вопрос считается некультурным. — Сейчас я занимаюсь вами.

Они еще долго не могли перейти на “ты”.

— Ну, чем-то же вы зарабатываете на жизнь, чем-то интересуетесь?

— Вами. Вами. Тобой.

Она не могла объяснить себе, зачем вообще пошла сюда, как согласилась, что наплела дома… мысли разбегались, стайка мальков, застигнутых возле ночного берега карманным фонариком, и не давали сосредоточиться на самом главном.

Особенно после того, когда она впервые ощутила, поняла и приняла его запах: Данила разрумянился, разгорячился, над ним небесной тенью зависал теплый пар. Аристократка мира ароматов, Лидия Альбертовна, наконец, нашла соответствие обонятельным мечтаниям: Данил пах, как ребенок, парным молоком и здоровьем, чистотой, с едва уловимым привкусом тертой моркови.

Сближение становилось все неотвратимее и яснее. Их несло навстречу друг другу, словно ледяная закольцованная дорожка вела их по этой зиме, и инерция скольжения, скорость, сдувавшая не только любые возможности анализа, но и опасность подпасть под традиционную эпидемию гриппа, образовали невидимый, но мощный воздушный коридор, из которого теперь уже не существовало выхода.

БЛИЗКИЕ

Никто, разумеется, даже и не подозревал о страстях, бушующих под спудом застегнутых на все пуговицы людей. Мурад Маратович готовился к отчетно-перевыборному пленуму Союза композиторов, Артем отдыхал после сессии и долго восстанавливался после ОРЗ, остальным же не было никакого дела до того, что зрелая женщина и совсем еще сопливый подросток, кажется, по-настоящему вляпались, влюбились.

А им на руку, казалось, эти короткие дни, когда терпкое варенье зимнего вечера, мгновенно минуя стадию депрессивных сумерек, загустевало над городом до положения мармелада, мягко стелившегося не только под ногами. “Темнота — друг молодежи”, — радостно провозглашал Данила, и они, взявшись за руки, вышагивали по торговой улице, время от времени, чтоб только погреться, заходя в магазины.

В один из таких скоропостижно скончавшихся вечеров Данила пригласил Лидию Альбертовну в “Макдоналдс”.

Честно говоря, до сего момента она смутно представляла, что это такое. Правда, когда первый в Чердачинске “Макдоналдс” еще только предполагали построить, внимательно следила за развернувшейся в местных СМИ дискуссией о месте его дислокации. Впрочем, не так уж, если быть честным, и внимательно: занимаясь обычными кулинарными делами, она просто слушала на кухне радио или ловила по местным телевизионным каналам обрывки новостей.

Дело в том, что власти города объявили конкурс на наиболее удачный и остроумный проект ресторана. Ибо “Макдоналдс” автоматически должен был стать главной областной достопримечательностью. Символом прогресса и экономического процветания.

Некоторые наиболее горячие головы предлагали воздвигнуть его на главной площади, посредине, для чего понадобилось бы разрушить памятник вождю мирового пролетариата. Впрочем, проект этот показался общественности излишне радикальным да и несколько дурновкусным в своем символическом звучании, поэтому городская дума его отклонила. И “Макдоналдс” построили немного в стороне от площади, но — все на том же центральном проспекте, возле Красного Поля, где раньше стояли памятники пионерам-героям, а нынче кособенилась времянка пивного ресторана.

Именно туда они отправились с Данилой в самые что ни на есть Крещенские морозы.

МАКДОНАЛДС

И тут у Данилы кармане зазвонил мобильник. Лидия Альбертовна напряглась: с новой силой в нос ей шибанул уксусный дурман, запахи жареных полуфабрикатов. Раньше ей и в голову не приходило (по себе людей не судят), что у него может существовать параллельная, помимо нее, жизнь.

— Да, — сказал Данила равнодушно, — да, а, это ты, привет.

— Нет, — сказал Данила сухо, — я занят. У меня люди.

— Зачем, — сказал Данила, помолчав, — не нужно.

— Хорошо, — вяло улыбнулся Данила в сторону, — я тебе потом перезвоню.

По всему стало понятно, что звонок этот ему не понравился. Сосредоточил. Данила стал твердым и непроницаемым, точно камень. Особенно эта улыбка — в сторону — показалась какой-то мучительной. Точнее, вымученной. Лидия Альбертовна всколыхнулась.

— Что-то не так?

— Да нет, все нормально, просто… — Он помолчал. — По работе как бы это.

— А я и не знала, что ты работаешь, ты же студент, как мой Артемка… Точнее, знала… Все время забываю. Вы же еще такие маленькие… — И в ней закипели молочные реки, кисельные берега материнской заботливости.

Но она сдержалась.

— Так, типа, суечусь немного, кручусь-верчусь. Капитализм, однако.

— Удобная штучка, — сказала Лидия Альбертовна заботливо, наблюдая, как Данила убирает телефонный аппаратик в карман замшевой куртки.

— Ну, типа того. Удобная. Очень.

На некоторое время он стал совершенно неразговорчивым, совсем-совсем закрытым, маленький мужчина, механически жевал жареную картошку, которая показалась Лидии Альбертовне излишне суховатой.

Через некоторое время, дабы прервать молчание, природа которого так и осталась для нее непроясненной (Данила не пытался ничего объяснить), она пошла в туалет и помыла руки душистым жидким мылом.

— Ты знаешь, — сказала она, вернувшись, — после того как Брежнев съездил в Индию, в магазинах появилось огромное количество розового мыла “Махарани”. Маленькие такие, розовенькие брусочки, с которых трудно было счищать обертку… Тогда всякие моющие средства считались большим дефицитом… ну и вот… А “Махарани” этого продавалось так много, что, когда первые очереди схлынули и все уже как следует им запаслись, оно все равно долго еще оставалось в продаже…

Данила сделал заинтересованную физиономию, именно сделал, отметила она про себя, нисколечко ему не интересно. Но тем не менее продолжила.

— Однажды летом, мы на турбазу поехали еще с одной семьей, с которой тогда вместе с Мурадом Маратовичем водили дружбу. — Вспомнив мужа, Лидия Альбертовна немного смутилась. — Композитор-симфонист один, его жена и ребенок. И мы с Артемкой. Жена симфониста оказалась беременной, она все время принюхивалась к разным запахам, так как токсикоз и все такое, ну, ты меня понимаешь. — Она и сама не ожидала от себя такой прыти.

— Ну-ну, как не понять. Не маленький, — совсем по-взрослому улыбнулся Данила.

И она продолжила.

ОБЩИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Эротическое напряжение между ними все росло и нагнеталось. Вместе с поглощаемой едой, сладкой, обволакивающей пространство музыкой, особенной, зимнего разлива, теплотой, которую выделяют обжитые помещения. Даже с запахом этим ворованным Лилия Альбертовна примирилась.

Почему же они решили (как тогда на кухне) оттягивать решительные моменты подальше, делая вид, будто ничего существенного не происходит?

— И она ходила по лесу и все время принюхивалась. Не могу понять, говорила она, отчего это мне все время кажется, что пахнет какашками… Может быть, я невзначай на них наступила? Посмотри, говорила она мужу, на мои подошвы, какой-то противный и устойчивый запах.

— Меня сейчас вывернет, — меланхолически отметил Данила, удивленный ее неожиданной светской раскованностью, — не к столу будет сказано…

— Ой, а я и правда не сообразила, может быть, не совсем к месту рассказываю, — неожиданно закокетничала Лидия Альбертовна.

— Нормально. Мне даже интересно, — сказал Данила, уверенный, что история эта имеет отчаянно бытовой характер, без сюжетного разрешения.

— И она протягивала всем пухленькие ладошки и просила понюхать, и они действительно пахли каким-то слабокислым запахом навоза, и она постоянно у всех спрашивала, где же она могла в это добро вляпаться… Пока Артем, именно Артем, не догадался, что она просто помыла руки этим самым индийским мылом “Махарани”, потому что у нас в ванной комнате тоже всегда точно так же пахло. — Потом она немного помолчала, улыбнулась в пустоту. — Артем всегда был таким наблюдательным и умным мальчиком….

— Он что, про нас… догадывается? — Данила по-своему истолковал последнюю фразу Лидии Альбертовны и от волнения начал комкать салфетку.

Выдавить из себя подобный вопрос значило наполовину признаться в серьезности намерений. Вот голос его и дрогнул. Хотя на самом деле ничего особенного у них с Лидией Альбертовной и не было, просто несколько будто бы случайных встреч — каток, прогулка по магазинам, какой уж тут криминал?!

— Конечно же, нет, — тоном старой учительницы английского языка сказала Лидия Альбертовна и закусила нежелательные ассоциации кусочком жареного цыпленка, впрочем, только лишь отдаленно напоминавшего натуральное мясо.

Непохожесть продуктов на свои естественные прообразы поразила ее, наверное, более всего остального. Точно еда здесь стеснялась собственного происхождения, рядилась в странные, оторванные от реального мира упаковки, пытаясь убедить едоков, что они едят нечто особенное.

— У меня тоже сейчас возникло воспоминание о нашей юности убогой, — продолжил тему Данила, которому хотелось поскорее забыть колосящийся в душе страх разоблачения (но, черт возьми, какого?!). — В школе мы все ели лыжную мазь. Разного цвета в брусочках, напоминавших пластилин. Знаешь, о чем я?

— Да-да, кажется, вспоминаю…

— Мы таскали ее на уроках физкультуры… Потому что ее можно было жевать, как жевательную резинку. Зеленая такая, синяя… В подвале нашей школы располагалась лыжная база. Но это не важно. Жевательная резинка была тогда в большем дефиците, чем мыло. — Данила улыбнулся. — Ее просто не существовало. А нам всем хотелось попонтовать.

— Что ж, вполне естественное желание для растущего организма, — незамедлительно одобрила Данилу Лидия Альбертовна. Она не хотела его смущать, чтобы он смущался. — В моем детстве вообще принято было грызть известку, — зачем-то добавила она и мысленно обругала себя: лишнее.

— Мы жевали ее с таким героическим видом… Помню, еду я как-то в трамвае, а напротив сидит нагловатого типа пацан в модном, по тогдашним меркам, прикиде и гордо работает челюстями. Тогда еще на базаре продавали черную жвачку, которую варили из древесины, не помню, и все жевали древесину, гудрон, что-то еще… Жевать хотелось, в жеванье — жизнь.

Они тихо засмеялись.

— И я, уверенный, что он жует эту самую смолу, гордо так ему показываю кусочек лыжной мази, вытаскиваю как бы невзначай между зубов маленький зелененький кусочек… Знаешь, а он, не будь дурак, открывает рот, а во рту у него настоящая, белее белого, жевательная резинка, из которой он немедленно начинает надувать пузырь. Знаешь, что это значит?

— Нет, конечно. А что это значит?

— Пузырь можно было выдуть только из настоящей резинки фабричного производства, вот что. Тогда в пунктах обмена вторичного сырья можно было за 20 кг тряпок или макулатуры получить кубик югославской резинки, пахнувшей клубничным мылом. Видимо, он ее тогда жевал, не знаю… Но посрамил он меня тогда здорово. Я даже вышел на ближайшей остановке. — Данила откусил большой кусок биг-мака, точно заедая обиду.

— Да, я тоже хорошо помню эти сборы вторсырья… Голубые вагончики со всякой всячиной… Приезжали к нам во двор, народ сбегался, точно к балаганчику.

— Я очень любил школьные сборы макулатуры. Ее сваливали у нас на рабочем дворе, и я больше всего на свете любил копаться в этих сырых, пахнущих типографской краской пачках. Знаешь, — он доверительно нагнулся и понизил голос, — однажды среди старого хлама я нашел старый номер “Роман-газеты” с повестью Солженицына “Один день Ивана Денисовича”.

— Да ты что?! — не поверила Лидия Альбертовна.

— Ну, точно. Тогда “Роман-газета” казалась мне самым главным журналом…

Напряжение, копившееся между ними, становилось непереносимым, жарким, откровенным. Поэтому, кое-как покончив с трапезой, они, по предложению Данилы, быстро оделись и вышли на мороз.

Сильный ветер мешал идти, нагнетая махровые клочья мглы. Людей вокруг почти не было. Лидия Альбертовна взяла Данилу под руку.

КУЛЬТУРНАЯ ПРОГРАММА

Куда податься бедным парочкам, у которых есть время, но нет места?

Поневоле начнешь интенсивно осваивать очаги городской культуры. Особого разнообразия в этом отношении Чердачинск, состоящий в основном из спальных районов, не сулил. Конечно, всегда можно зайти в кафе или очередной фаст-фуд, но Лидия Альбертовна панически боялась встретить кого-нибудь из знакомых, срабатывал безотчетный инстинкт неузнавания. Лучше всего подходили для встреч кинотеатры: темнота — друг молодежи, но сколько же можно смотреть однообразные голливудские фильмы и молча страдать от невозможной близости. Ибо ничего такого Лидия Альбертовна позволить по вполне понятным причинам не могла, а Данила, словно бы и не торопился, выжидал, вероятно, пока созреет сама.

Поэтому когда Мурад Маратович принес билеты в концертный зал филармонии на отчетные выступления чердачинского академического оркестра, Лидия Альбертовна с радостью восприняла ленивый отказ вечно занятого Артемки и немедленно пригласила Данилу. А что такого, подумаешь, приятель сына, совсем еще мальчик, мало ли что может быть, это племянник из Троицка приехал, на лбу же не написано, да?

Крещенские морозы перевалили через остроконечный, готический пик. Вновь образовавшиеся сугробы блистали подозрительной чистотой. Ветер вытянул их, снес, стер блистающие шапки, казалось, это застывшие волны невидимого океана, как в детской считалке: море волнуется — раз, море волнуется — два, море волнуется — три, на месте фигура замри.

В последнее время Лидия Альбертовна чувствовала себя молодой и легкой на подъем, все чаще вспоминала детство и юность, рассказывала об этом Даниле, он внимательно слушал, точно уходил вглубь собственных воспоминаний, где на серебряных весах сравнивал две жизни. А еще рядом с ними все время почему-то играла музыка, но не такая громкая и раздражающая, которую передают в ресторанах и на общественных пляжах, но сдержанная и не лишенная достоинства.

На встречи их Данила всегда приезжал с плеером (дорога из дома занимала у него много времени, поэтому он не упускал возможности послушать в наушниках хорошую музыку, да и от окружения нелицеприятного нужно же как-то отгородиться), в ушах — затычки, на лице — блаженная мина неузнавания. Лидия Альбертовна однажды подкралась к нему незаметно и увидела его рассеянный, невидящий взгляд.

В такт неслышимым музыкантам он изящно встряхивал густой челкой, в которой так таинственно серебрились снежинки.

МУЗЫКА

Морозный, заиндевевший город, по которому осторожно пробирались вечно неповоротливые, горбатые троллейбусы, действительно пах морем, а еще свежими огурцами, точно снег выстирал улицы и дома постоянно рекламируемым стиральным порошком, превратив их в декорации для любовной истории.

Она подошла на цыпочках, хотя он, сосредоточенный на музыке, все равно не мог услышать ее шагов, и, кажется, помахала рукой. Данила увидел, встрепенулся, смахнул снег с непокрытой головы, заулыбался так открыто, так беззащитно, что у нее защемило сердце.

— Дай послушать, — сказала она, подойдя совсем близко.

— Возьми, конечно. — И он вытащил из уха наушник, протянул ей.

Ситуация эта показалась ей весьма двусмысленной и неприличной, скрутила нервную систему обжигающей неловкостью, но лишь на мгновение, на мгновение.

Конечно, она оценила, что, протягивая наушник, он допускает ее в святая святых внутреннего, заповедного мира. Так они стояли какое-то время под редко падающим снегом и вместе слушали далекую, тихую музыку.

Мимо бесконечной вереницей тянулись отчетливо унылые этим зимним днем легковушки, день клонился к закату, небо опускалось все ниже и ниже, люди бежали с работы домой, точно прижатые к земле невидимым слоем атмосферного давления…

А они стояли под всеми ветрами, невидимые и свободные, слушая что-то совершенно особенное, ибо у Данилы и не могло не быть чего-то в этом духе.

Честно говоря, она ожидала услышать совершенно другую музыку, бодрую и ритмичную, наполненную летним светом и пузырьками минеральной воды. Однако в густом фоне, доносящемся из маленького наушника, существовало столько безнадежности и отчаяния, что Лидия Альбертовна невольно посмотрела Даниле прямо в глаза, ожидая увидеть если не слезы, то хотя бы необоримую печаль.

Ничего подобного во взгляде Данилы даже не ночевало. Это несоответствие между внутренним и внешним поразило ее до глубины души.

— А мы что, кого-нибудь ждем? — спросил он деловито, чем окончательно разрушил впечатление от грустного музыкального фрагмента.

КОНЦЕРТ

Лидия Альбертовна надела на концерт лучшее платье, она никогда не злоупотребляла косметикой, но сегодня задумчиво разглядывала себя в зеркале, будто видела в первый раз, подумывая о том, что хорошо бы заняться внешностью, привести себя в порядок, купить тени или, возможно, новые духи. Тем более что маленький флакончик, некогда подаренный ей мужем, подходил к концу.

В фойе собрался цвет чердачинской интеллигенции, пары ходили по просторным помещениям, переполненные ощущением собственной значимости, звери в условиях естественной среды обитания — вон те — пара страусов, эти — чета горделивых павлинов. Лидии Альбертовне стало смешно и жарко.

Музыка чердачинских композиторов, исполняемая в первом отделении, оказалась вычурной и занудной. Народ мучился, слушал невнимательно, ждал второго отделения с проверенными номерами из классики. Лидия Альбертовна увидела, что Данила достал из сумки наушники и переключился на содержимое своей кассеты. “Странный он”, — подумала она, разглядывая музыкантов, отчаянно трудившихся над исполнением местных опусов.

В антракте они купили сока и тонкие, почти прозрачные бутерброды с копченой колбасой. А потом да, настала пора Чайковского, чьи взлохмаченные чувства целиком захватили Лидию Альбертовну и унесли ее в полную непроницаемость. Она так сосредоточилась на переливах скрипичных, удачном сочетании их с духовой группой, что совершенно выпустила Данилу из виду, а когда вновь осознала, что сидит в концертом кресле, увидела: спутник ее отчаянно скучает.

— Романтизм, сентиментально до пошлости, приторно, да? — изрек он.

Впечатление от Чайковского оказалось смазанным, словно со всего размаха она ухнула в глубокую яму, музыка показалась ей будничной и серой, лишенной всякого смысла, расползающейся в разные стороны, наподобие старой, поношенной тряпки.

СЛУЧАЙ НА КОНЦЕРТЕ

— Ничего, ничего, бывает, — сказал Данила, точно услышал ход ее мыслей, и, словно приободряя, взял за руку.

В первый раз! На людях!

— Не слушай, о, Изольда, этих голосов, — склонил он к ней голову и жарко зашептал на ухо: — Не пей настойки из фиалки и любистка…

Лидия Альбертовна попыталась вновь сосредоточиться на музыке, но та утекала сквозь уши, а мысли скакали, как теннисные мячики. Внезапно где-то в передних рядах произошло странное движение, более активное, чем это полагается слушателям на концерте. Немолодая женщина, застигнутая эпилептическим приступом, начала сползать с кресла, пока не упала гулко на пол и не затрясла аккуратно уложенными волосами. Рядом с ней засуетился, выказывая чудеса изобретательности и ловкости, сосед (спутник?). Люди недоуменно стали озираться на больную, многие отвернулись от сцены, на которой музыканты, сливаясь с огромными звучащими массами, боролись с нахлынувшим, точно в шторм, крещендо.

Сначала Лидия Альбертовна не поняла, что случилось, испугалась, увидев отчаянно стоптанные каблуки как обратную, тщательно скрываемую сторону жизни, задравшееся платье и трясущуюся в беззвучном приступе голову. Слезы подобрались к самым глазам, ей вдруг захотелось сорваться с места и выбежать, но она взяла себя в руки, ближе пододвинулась к Даниле. И он тоже, тоже прижался к ней в ответном движении, такой близкий, такой родной.

— Ничего, ничего, это эпилепсия, сейчас, Изольда, это пройдет, главное, чтобы она не прикусила язык, чтобы не прикусила язык, да, — начал успокаивать ее Данила, и она поверила, успокоилась, распрямила сжавшуюся от напряжения душу, посмотрела на сцену, где как ни в чем не бывало скрипачи синхронно вытягивали смычки, а дирижер потрясал суховатыми желтыми ладонями, как у пугала, торчащими из накрахмаленного фрака.

Что-то произошло в этот миг, и музыка с новой силой наполнила ее, разлилась внутри теплым нектаром, словно она погрузилась в море кипяченого молока, убегающего из эмалированной посудины. И она закачалась на ее, музыки, невидимых волнах и поплыла, краем глаза отмечая, что Данила также оказался увлечен этими разгоряченными раскатами, как и она, плывет, плывет с ней рядом! И она вспомнила стихи, которые он прочитал ей накануне, из очередной зачитанной книжки, странные, тревожащие, пугающие подсознание строки.

Черная влага истоков мы пьем тебя ночью мы пьем тебя

Смерть это старый немецкий маэстро

Мы пьем тебя на ночь мы пьем тебя пьем

Смерть это старый немецкий маэстро

Глаза голубее небес он пулей тебя настигает

Без промаха бьет

В доме живет человек

Он змей приручает он псов всех спускает на нас

Он дарит нам в небе могилы

А смерть это старый немецкий маэстро

Волос твоих золото Гретхен

Волос твоих пепел Рахиль

Жалость к несчастной больной, а потом к себе, такой одинокой и, по сути ничего еще не видевшей, ничего уже от жизни не ждущей, сделала свое дело. И буквально соединила души слушателей в одном едином полете, сплела в тугой узел их чувства, вместе с финальной нотой выбросив на мокрый песок невидимого брега.

— Вот она, великая сила искусства, — подытожил мгновение спустя сильные эстетические впечатления Данила.

ТО, ЧТО СЕГОДНЯ КАЖЕТСЯ АРХАИЧНЫМ (*)

Мумие

Троллейбусы

Амаретто

Факсы и срочные телеграммы

Пение под гитару

Украинский язык

Отсутствие горячей воды

Визит в паспортный стол

“Адидас”

Когда клянутся

Автобиографические книги и фильмы. Про принцессу Диану

Поляроид

Научная картина мира

Зоопарк

Явные сексуальные отклонения, театр Романа Виктюка

Слова-паразиты

Криминальная хроника

Слякоть

“Дети Арбата” и все эти избыточные субкультурные проекты семидесятников-восьмидесятников, впрочем, как и само это нелепое какое-то понятие “поколение”

Стандартные конверты

Пуговицы

Чайный гриб

Телевизор и телевизионные программы

Рок-музыка в любых ее проявлениях и модификациях. Сытые рокеры (впрочем, их нужно было бы внести в другой, более радикальный список)

Фигурное катание

Глянцевые журналы

Средства для пожаротушения. Например, огнетушители

Душеспасительные беседы по письмам слушателей на радио

Металлические монеты

Лимонад

Комсомольский значок. Любые значки любой формы

Художественная самодеятельность

Подписные издания (кому сейчас нужен Диккенс в 30 томах?)

Аппарат с газированной водой

Ковры

Елочные игрушки

Помазок для бритья

Артисты “разговорного жанра”, писатели-сатирики

Дипломат (в смысле “кейс”)

Черепашки

Заводские и институтские многотиражки

Вытрезвитель (если таковые еще имеются)

Те герои “звезд и ритмов зарубежной эстрады”, которые ныне ездят по провинции, всяческие Демисы Руссосы и Надежды Чепраги (сегодня услышал по радио, что билет на концерт Bad boys blue стоит 30 (тридцать) рублей)

Хронические заболевания

Хроническая мужественность

Зубной порошок

Фломастеры

Длительные семейные отношения (“и умерли в один день”)

Мужские шубы из искусственного меха

Алоэ на подоконнике

Томатное мороженное

Первомайские демонстрации

Парики и накладные ресницы (если только ты не трансвестит)

Кубик Рубика

Мусорные баки

Большие кинозалы

Бухгалтерские нарукавники

Весь французский экзистенциализм скопом

Цирк

Обильное цитирование, кавычки

Многодневные запои; похмелье; откровения, снизошедшие во время пьянки или спросонья

Стетоскоп (медицинская трубочка для прослушивания сердца и легких)

Гематоген и кровяная колбаса; кислючие витаминки, меняющие цвет, и запах мочи (даешь собственную телесную аутентичность!)

Пишущая машинка

Секс по телефону

“Предельное душевное напряжение”, разлитое в фильмах Тарковского

Безалкогольное пиво

Промокашки в школьных тетрадях

Жесткие мумии пупсиков

Порнографические фильмы

Риторические вопросы (“Легко ли быть молодым?”; “Что же будет с родиной и с нами?”, “Ведет ли эта дорога к Храму?”)

Поэтические антологии; само сочинение стихотворений как промысел

Спор пепси-колы и кока-колы. Даже дураку понятно, что пепси лучше, хотя все равно пить нужно минеральную воду

Булочка “Кунцевская” за три копейки

Безответственная болтовня диджеев на музыкальных радиостанциях

Имена: Кристина, Анжелика, Константин

Цена, напечатанная (выдавленная) на обложке книги или проставленная на товаре фирмой-производителем

Кнопки

Круг для похудания “Здоровье”

Журнал для чтения “Здоровье”

Передача “Здоровье”

Обручальные кольца

Татуировки

Сборники анекдотов

Выжигание рисунков на деревянных досках. Выпиливание лобзиком

Само слово “лобзик”

Психоанализ

И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ БУДНИ

— Ну, как музыка челябинских композиторов? Не уснула? С кем это ты была на концерте? — как всегда, вкрадчиво спросил ее вечером Мурад Маратович. — Мне сказали, что, кажется, с Артемом. С Артемом, да?

— Нет, Артему было некогда, он отдал билет своему другу, Даниле.

— Даниле? — Мурад Маратович сильно удивился. — Кто это?

— Они приходили к нам, помнишь? Когда мы все вместе ели у нас на кухне вареную картошку?

— Да-да, кажется, помню, — промурлыкал муж, думая уже о совершенно другом.

В лихорадочном мелькании дней, когда приходилось делить время между привычными домашними обязанностями и встречами с “этим мальчиком”, как Лидия Альбертовна про себя называла Данилу, она совершенно упустила из виду душевное самочувствие Мурада Маратовича, человека нервного и подозрительного.

То есть она, разумеется, иногда вспоминала о нем и пугалась возможности разоблачения, так как совершенно не представляла, чем оно может обернуться — не для нее, для семьи. Вот время от времени и спохватывалась, начинала громоздить чудовищную ложь, краснеть, стыдиться. Она знала, что муж воспринимает ее как косноязычную, не сильно развитую женщину, именно это, как казалось Лидии Альбертовне, ее и спасало.

Поэтому вопрос о спутнике на концерте застал ее врасплох. Для Лидии Альбертовны уже давно встречи эти стали естественными, нормальными, она воспринимала их как важную часть зимы, даже и не представляя, как раньше могла обходиться без подобного тайного и насыщенного многочисленными невидимыми событиями времяпрепровождения.

На службе она казалась еще более рассеянной и за Ван Гогом следила значительно хуже, чем раньше за родными малыми голландцами. Ей все время казалось, что она разговаривает с Данилой, пытаясь объяснить этому младенчику всю свою предыдущую жизнь, полую, как ей теперь казалось, пустую. В мыслях ее он представал каким-то особенно чистым, возвышенным, точно лишенным тела, постоянно цитирующим стихи или слушающим музыку.

— В тебе много философии, а я этого не понимаю, — говорила она невидимому Даниле. — Ты все время думаешь об отвлеченном. А жизнь проста, незамысловата…

А он, точно в ответ, рассказывал ей, как однажды смотрел из окна поезда на бесконечный пейзаж, омытый дождем, и вдруг увидел сразу три радуги. Почему-то Лидии Альбертовне запомнился именно этот его рассказ, который выказывал особенность, исключительность Данилы: это ж надо, три радуги сразу. Отмеченный!

РАЗНИЦА

Она видела и понимала: им порой трудно разговаривать, нет общих тем, одного на двоих прошлого, одинаковых воспоминаний, не существовало и сближающей, сплачивающей работы. Не говоря уже о политических или там культурных пристрастиях — так далеки, что даже и представить трудно. Он любит минималистов, а она третий год подряд смотрит “Санта-Барбару”, у нее Пушкин и Евтушенко, у него… даже и не выговоришь. И тем не менее... И все-таки: случилось им в жизни так совпасть, а душам их соединиться, — значит, судьба?

Однажды он пришел на свидание в галерею грустный, понурый. Лидия Альбертовна обеспокоилась: что-то в семье? дома? Оказалось, группа какая-то распалась, американская, что ли, “Смашин пампикнс”, кажется, да? Вот уж поистине, что им Гекуба? Впрочем, школьником Артемка тоже, помнится, плакал, когда от СПИДа Фредди Меркьюри умер. Уж его-то Лидия Альбертовна теперь (из-за этого) точно знала. А еще про принцессу Диану, которую, тоже ведь жальче всего…

— Нет, ты не понимаешь, под музыку их двойного альбома я, кажется, первый раз любил…

Любил? Бедный мальчик, возможно ли такое? За несколько зимних месяцев она вдруг узнала такое огромное количество новых имен, названий, понятий… Информация валилась на нее горным снегопадом, мозг отказывался воспринимать подробности и излишки, и тогда она осваивала территории нового опыта как-то механически.

Данила тоже пытался, как мог, казаться понятным и заинтересованным. Все время задавал вопросы об Артеме, расспрашивал о семье, но Лидии Альбертовне казалось неловко и недостойно говорить с ним о “своих”. Тем более, к стыду своему, она вдруг поняла, что ничего не знает про Артема, чем он живет, что из себя представляет. Сын вырос не очень разговорчивым, скрытым и угрюмым. Пропадал где-то постоянно, едва не завалил последнюю сессию. Курил безбожно, весь табаком пропах, комната, одежда. Что у него на уме?!

А тут еще Марина Требенкуль, что с работы, активно приставать стала. У нее возникли с бойфрендом существенные трения, из-за чего она худела, ходила серая, глядела в пол, время от времени пытаясь посвятить Лидию Альбертовну в суть сердечных проблем. Приходилось слушать: залы находились рядом, Марина, случалось, была очень настойчива. К тому же несчастие добавило к ее аромату дополнительные светлые полутона, а для Лидии Альбертовны человек всегда начинался с запаха. Марина рассказывала и плакала, размазывая тушь по лицу. Лидия Альбертовна даже не сразу и поняла, на что, собственно, Требенкуль жалуется.

— Понимаете, с самого начала он предлагал мне это, но я думала, что это — игра, что потом все как-то образумится, войдет в норму… Но ему, кажется, понравилось, он и не думал делать это со мной как-то по-иному…

Лидия Альбертовна, перегруженная предчувствиями очередной встречи с Данилой, слушает не слишком внимательно. Но Марине, кажется, не очень-то и нужно чье-то участие, главная цель — выговориться.

— Конечно, я понимаю, у каждого свои странности, свои тараканы в голове (“Ну, надо же, как молодежь нынче привыкла выражаться”, выдергивает фразу из разговора Лидия Альбертовна, вновь погружаясь в радостные думки), но теперь я понимаю, что ему нравится делать мне больно, будто он берет меня каждый раз с силой?

— С силой? — механически переспрашивает Лидия Альбертовна.

— Ну, да, — радуется поддержке Марина. — Понимаете, сначала он мне объяснял, что поступает со мной так, потому что сильно переживает, что он у меня — не первый, понимаете? Ну, что у меня до него тоже были мужчины… Я же ему, дура дурой, все подробно о себе рассказала… Ну, как обычно… Ну, дура: что с меня возьмешь, стрелец.

— Так, стрелец, значит? — Лидия Альбертовна почему-то улыбнулась.

КАК У ЛЮДЕЙ

— Я сначала думала: ревнует… Но он вполне уверен в себе, напорист и вообще дико обаятелен… Он объяснил мне потом, что не хочет встречаться во мне со всеми моими предыдущими мужчинами. — Марина всхлипнула, бесцветные ресницы ее затрепетали. — Поэтому вот он и предпочитает практиковать (Лидия Альбертовна внутренне поморщилась от такого канцелярского оборота) только анальный секс.

— И что? — не поняла Лидия Альбертовна, раньше ничего не слышавшая о подобном. То есть смысл сказанного снова ускользнул. Хотя слово “секс” ее и смутило, но не так сильно, как раньше, еще полгода тому назад. — Что же вас, Мариночка, не устраивает, если парень вас любит и у вас есть с ним такая близость… Можно только радоваться…

— Вы думаете? — Марина с надеждой взглянула на собеседницу.

— Ну, конечно. — Лидия Альбертовна поняла, что выбрала правильный тон, и воодушевилась. — Разве можно мечтать о чем-то еще? Близость мужчины и женщины, что может быть возвышеннее и прекраснее…

— Но ведь больно… Мне каждый раз… больно…

— А вы терпите, Мариночка, терпите. Для любимого человека ничего не жалко. Мужнин дым глаз не выест. Мы вот с Мурадом Маратовичем… — И замолчала, потому что никак не могла придумать фразе продолжение.

Более того, вызвав внутренним зрением образ Мурада, как ни пыталась, она так и не представила его в роли любовника, страстного, темпераментного, требовательного. Влюбленного. Хотелось сказать, что не так уж и много она ласки-то от мужа получала, да сдержалась: никому нельзя говорить такое. Ни при каких обстоятельствах. Мало ли что у кого за закрытыми дверями происходит. Если Марина Требенкуль откровенно разговаривает с ней сейчас, значит, так ей нужно. Но требовать ответной искренности она не имеет права. Да Лидия Альбертовна и не обещала ей ничего такого.

Долгие годы вынужденного одиночества приучили Лидию Альбертовну держать чувства всегда скрытыми от посторонних. Тратить последние силы на поддержания витрины. И сейчас ей это здорово мешало, очень хотелось раскрыться Даниле, но мышцы души, ответственные за искренность, не то что бы атрофировались, но уже давно существовали в автономном от прочего организма режиме.

Из состояния задумчивости ее вывел очередной вопль Марины.

— Но почему же нельзя, чтобы все, как у людей? Ведь у меня же есть не только задница… Он обо мне-то хоть подумал? Почему ему нужно унижать меня? Дело даже не в удовольствии, которого я не получаю…

Постепенно до Лидии Альбертовны дошла суть проблемы. Вот, оказывается, как у людей бывает, да-а-а-а… кто бы мог подумать.

— И что, ни разу? — потупясь, спросила она, внутренне сжалась. Покраснела: все как положено.

— Только поначалу, чтобы не отпугнуть… — обстоятельно докладывала Марина, нисколько не смущаясь пикантности ситуации и чудовищности подробностей. — Поначалу все было так хорошо… Все так славно начиналось… — Тут она даже позволила себе улыбнуться, продолжая расточать нежный аромат несчастья. — Он вообще-то игрун и забавник. Вот этот запах, дико, кстати, дорогой, он мне подарил. Знаете почему?

Теперь, заинтригованная, Лидия Альбертовна слушала более чем внимательно.

— Понимаете, каждая любовная игра ассоциировалась у него с определенным запахом. Чем только он меня не мазал… Однажды даже нашатырным спиртом обливал, представляете? Ну, не обливал, тут я немного преувеличила… Особенно гнусно было с сырой рыбой рядом… Ага… Но и это я тоже вытерпела. Не говоря уже об остальном… Ну, вы понимаете…

Лилия Альбертовна не понимала. Фантазия отказывалась помогать Марине в ее рассказе.

— Но потом, словно в награду за мученья, он перешел на духи и одеколоны. Его возбуждали резкие, истинно мужские запахи, грубые и нецивилизованные. От этого советского одеколона… сейчас его уже не выпускают, кажется… нет, сейчас и не вспомню… он просто дурел, начинал царапаться и кусаться… я бы вам показала свое истерзанное тело, но мне неудобно… А мне он подарил одеколон… сказал, что им пользовались солдаты третьего рейха. Так, кажется…

Лидия Альбертовна даже поежилась от неожиданности. Бедная девочка… А Марина потянулась снимать кофточку, но вовремя одумалась. Пришла в себя.

Только сейчас Лидия Альбертовна поняла, почему ее занимал, тревожил осязательный портрет Марины: из-за мужского парфюма она пахла не так, как все остальные женщины, но — особенно пикантно и развращенно. Ее извращенный любовник действительно знал толк в одеколонах и нашел изумительное (дико смущающее, потому что возбуждающее) сочетание бабьей конституции и самцовского звучания запаха.

— Вообще-то, это было здорово… Мне нравилось, что он такой необычный, такой забавник… А теперь он избегает меня, все время занят. — Марина снова готова была разреветься. — Скорее всего, я ему просто надоела…

— Ну, что вы, все еще наладится, — бодрым тоном профсоюзной активистки сказала Лидия Альбертовна, хотя мало в это верила.

— Вы правда так думаете? — В голосе Марины заискрилась надежда. Именно на такую поддержку она сейчас более всего и рассчитывала.

— Я совершенно точно уверена в этом, — сказала Лидия Альбертовна и посмотрела на часы. Через полчаса должен был прийти Данила.

Мир усложнялся на глазах.

ТО, НА КАКИЕ КАТЕГОРИИ ДЕЛЯТСЯ ЛЮДИ (*)

На тех, кто родился и кто не родился.

На тех, кто умрет раньше меня и кто позже.

Странная и не вполне понятная мне самому номинация: есть те, кто слушает группу “Дайер стрейтс” (как правило, люди без внутреннего стержня), и все остальное человечество.

Кто самоутверждается за свой счет и за счет других.

У Монтескье прочитал о делении на тех, кто мыслит, и тех, кто забавляется.

У Феллини — на тех, кто воспринимает жизнь как испытание, и на тех, кто — как благо.

У Маркеса в “Любовь во время чумы” есть врач, который считает, что мир делится на тех, кто хорошо испражняется, и на тех, кто испражняется плохо.

Там же есть утверждение, что мир делится на тех, кто понимает толк в постели, и на тех, кто вообще не понимает, что это такое.

Есть те, кто не моет руки после туалета (а есть, кто моет руки перед туалетом). Есть люди, которые никогда не умывают лицо.

Те, кто носит только хлопчатобумажные носки темного (лучше черного) цвета, и те, кому все равно, как выглядит их ступня.

Те, кто поет, и те, кто танцует (люди слова и люди образного мышления).

Люди делятся на тех, кто все время опаздывает (как Принцесса), и на тех, кто приходит вовремя. Есть персонажи, которые вообще никогда не приходят или не отвечают на письма (как Панов-Роммер).

Люди делятся на тех, кто писал стихи, и на тех, кто за всю жизнь не написал ни строчки. И на тех, кто при этом умудряется считать себя поэтом. Или писателем. Члены Союза писателей (как утверждала Надежда Мандельштам, это — предел человеческой низости).

На тех, кто любит кошек (в основном мусульмане) и любит собак (неудачники).

Пересекая часовой пояс, некоторые (к их числу отношусь я) сразу же переводят стрелки, но есть такие, кто не торопятся, погодят, пока не приедут на место.

Одни продавщицы требуют, чтобы мелочь искал покупатель, другие сдают сдачу, выискивая монетки — сами.

Люди делятся на тех, кто дают прикуривать, тех, кто сам зажигает огонь и на тех, кто отдает зажигалку (спичку) вам в руки.

“Люди делятся на две категории, — у одних револьвер, а другие копают яму”. Денис Горелов в “Известиях”.

Заурядные люди “разделяются, как и все люди, на два главные разряда: одни ограниченные, другие “гораздо поумнее”. Первые счастливее. Ограниченному “обыкновенному” человеку, например, нет ничего легче как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний. Стоило некоторым из наших барышень остричь себе волосы, надеть синие очки и наименоваться нигилистками, чтобы тотчас же убедиться, что, надев очки, они немедленно стали иметь свои собственные “убеждения”. Стоило иному только капельку почувствовать в сердце своем что-нибудь из какого-нибудь общечеловеческого и доброго ощущения, чтобы немедленно убедиться, что уж никто так не чувствует, как он, что он передовой в своем развитии. Стоило иному на слово принять какую-нибудь мысль или прочитать страничку чего-нибудь без начала и конца, чтобы тотчас поверить, что это “свои собственные мысли” и в его собственном мозгу зародились. Наглость наивности, если можно так выразиться, в таких случаях доходит до удивительного; все это невероятно, но встречается поминутно”. Ф. Достоевский “Идиот”, часть 4 (1).

Люди делятся на мужчин и на женщин (Таня сказала).

Версия для печати