Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2001, 2

Беседовать с водой, скитаться соблаками... Стихи.

Письмо Ал. Михайлова.


Нина Ягодинцева

Беседовать с водой, скитаться с облаками…

Челябинск

Дорогая Нина!

Вот уж десятка полтора лет прошло, как Вы покинули мой семинар и Литинститут, и вот передо мной две Ваших книги — “Амаралис” и “На высоте метели” — с надписью “от благодарной ученицы”. Книги Ваши для меня радость, и мне захотелось поделиться, чем вызвано это чувство, тем более что жизнь нашу трудно заподозрить в расточительности на радостные события.

За более чем четверть века работы с поэтическим семинаром в Литературном институте им. А.М.Горького мне удалось выявить некоторые закономерности творческого взросления молодых стихотворцев. К случаю я выделю женскую половину. Почти как правило, девушки в дебюте заявляют о себе раньше, чем мужская половина. Объясняется это их большей эмоциональной отзывчивостью. Влюбляется девушка, и в стихах забрезжит чувство, наполняющее поэзией пока еще далеко не совершенные строки. Другое дело, что такое начало часто бывает обманчивым и ничего определенного в будущем не сулит.

Но есть другой тип в той же женской половине, когда ростки поэзии проявляются исподволь и, при наличии дарования, лишь приоткрывают перспективу. Это неспешное и трудное творческое самоопределение чаще всего неэффектно, уловить в нем свою мелодию, хотя бы краешек своего мира бывает очень нелегко. Задача наставника, старшего товарища — помочь молодому стихотворцу обнаружить в себе свое, природное. Мне кажется, нам вместе с Вами удалось найти тот вектор движения, который дал мне право сказать про студентку Нину Ягодинцеву то, что Вы процитировали в своем письме: “Ее неспешное, но уверенное развитие перспективно”.

Теперь могу сказать: не ошибся.

Так же неспешно я прочел обе Ваши книги: видимо, итоговую для определенного периода “Амаралис” и новую — “На высоте метели”. Вот про нее я и выскажу кое-что. Про “Амаралис” могу только сказать, что в ней уже явлен поэт, что она отражает достоинство уже состоявшейся в русской поэзии творческой личности.

Окрепло, воплотилось в зрелые стихи Ваше органическое стремление к гармонии ума и сердца, к гармонии человека в его отношениях с внешним миром. Предметно оно выражено скромно:

В уюте старенькой шубейки
Послушно крылышки сложа,
Пурги веселые набеги
Сколь хочешь выдержит душа.

Но в Ваших стихах есть понимание иных уровней бытия, в том числе и инфернальных, в том числе и сосредоточенных в нас самих, в нашем подсознании, где таятся “тяжелые хищные корни” необычайного притяжения:

Слезами иль кровью политы,
Растут, как дурная трава,
И глушат стихи и молитвы,
Как боль заглушает слова.

В постижении их тайны, в преодолении дисгармонии жизни Вам как будто недостает не то чтобы силы или, может быть, агрессии, а скорее — душевного напора. Традиционная русская женская душевная мягкость, скорбная готовность принять в себя бремя страдания, в себе преодолеть тяжесть потерь — вот что характерно для героини Ваших стихов. Она не из тех, кто коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Это другой тип русской женщины. Вам ближе Татьяна Ларина, Лиза Калитина. Хотя в сегодняшней нашей жизни, увы, таким не очень уютно. К таким женщинам, возможно, обращены слова: “Найдут ли нас на Рождество Волхвы судьбы?”

И все-таки вряд ли бы мог состояться поэт, если в нем изначально, генетически не доминировало духовное начало, причем по самому высокому спросу:

Не минет горьких губ
Волшебное вино.
И если спит душа —
Ей суждено проснуться.
Но, Господи, зачем
Мне было не дано
Молчаньем пробудить,
Дыханьем прикоснуться?..

Идеал тем и хорош, тем и привлекателен, что он недосягаем. И когда Вы, вслед за Тютчевым, обесцениваете свое же слово (мысль): “Слова — лгуны! И если только нам Понадобится что-нибудь поведать, То это все закончится победой Молчания…” — Вы сами подрываете доверие к себе, к поэзии. Жаль, что я не могу здесь процитировать одно восьмистрочное стихотворение — оно еще не опубликовано, — где поэтесса очень убедительно, силою образного слова спорит с Тютчевым, опровергает его.

То, что Вы следуете классической стиховой традиции, для Вас так же естественно, как, скажем, желание слушать пение птиц, любоваться медленным струением ручья… В этой стиховой традиции Вы неоднообразны и вовсе не скованы каноном. Широка амплитуда ритмических и метрических вариантов, уверенно звучит разностопная строфа, а в рифмовке, которая в общем-то небезупречна, Вы пользуетесь традициями шестидесятников. На все эти “мелочи”, в том числе и на мелодику, интонационное разнообразие, в свое время обратили бы внимание при разборе стихов в семинаре. Но в конечом счете они и есть составная часть поэтики. Вашей поэтики с ее индивидуальными оттенками.

И важно то, что — в лучших стихотворениях — на малом стиховом пространстве Вам удается так сгустить содержание, что в нем находит отражение драма целой жизни. Не откажу себе в удовольствии воспроизвести здесь одно двенадцатистрочное стихотворение:

За пустырем, за желтым донником,
За кленами, за ивами,
Ночь воздымается над домиком,
Где мы посмели быть счастливыми.

И небо — словно до креста еще —
Горит звездами частыми
Над нашим маленьким пристанищем,
Где мы посмели быть несчастными.

Пирует жизнь с ее приливами,
С ее утратами несметными,
Где мы посмели быть счастливыми,
Несчастными — и даже смертными.

Оно не безупречно, это стихотворение, если разбирать его по деталям. Утяжеляет строку искусственная форма глагола “воздымается”, нарушает стройное течение речи громоздкое “словно до креста еще”, а в начале — явный перебор обстоятельств места, но…

Счастливо найдено то, что делает стихи стихами — образ времени, соединивший в себе конец и начало, прекрасно закольцованный в последней строфе.

Лучшие Ваши стихотворения отличаются чистотою и благородством слога, согласием слова с душевным настроем, с мелодией чувства, глубиною переживания. Целомудренны и чисты “Четыре письма к А”, это любовные стихи, такие нынче очень редко встретишь. У Вас почти нет эффектных метафор. “Тяжелая роза, огнем полыхнувшая в очи, Солжет, не алея, что здесь тебя не было вовсе”, — может быть, самый экспрессивный образ в книге. А вообще метафорика свежа, прозрачна, она вовсе не показная, она как бы из природы вещей. Я кое-что выписал для уяснения ее особенностей: “материнские сумерки речи”, “кипящий конус фонаря”, “ветхое небо”, “зеленые веки травы”, “дымная прорубь”, “степь каленая”, “ неба кожа золотая”… Все это вне контекста может и не произвести впечатления. А вот “кровь”, “вино” и “мед”, пожалуй, стоило бы пореже пускать в стихи. Хотя бы на время.

Пейзаж Ваш весь как-то словно приподнят, облегчен, просвечен небесным светом, не отяжелен плодами земли, как у передвижников (всему свое время). Иногда он не лишен условности. Темной ночью город “похож на пустую ладонь, протянутую в небеса”. Образ может показаться слишком условным. Но вот по ночному городу “громыхает трамвайный вагон”, он идет “по линиям жизни, любви, судьбы…”. И уже карта ладони с ее знаками предсказаний наполняет образ смыслом. Однако это все же случай не частый у Вас, Вы отдаете предпочтение более внятной метафорике, даже если масштаб ее вырастает до вселенского. По очень выразительной, вселенски масштабной образной структуре да и мысли, в нем заключенной, замечательно стихотворение “Гора стекает вниз. Под плитами базальта…”. А вот пример внешней парадоксальности сравнений, эффект которой бесценен: “… мысли уже легки, как бремя любви…” Легки, как бремя, — прекрасно, ведь это — бремя любви!

Хорош поэтический ход, когда образ из видеоряда “упрятан” в область психологии: “Она светла, как ночь перед побегом”. Или в метафорическое представление: “Июль во все распахнутые окна Холодное вливает молоко”. Привлекает и такое сравнение, усиленное звукорядом: “Зачем мы мешаем вино с водой, Как прежде мешали вину с бедой?”

Что еще сказать Вам, дорогая Нина, о книге “На высоте метели”? То, что в ней нет стихотворений, не достойных публикации, — это великое достоинство. То, что автор ее заслуживает быть замеченным в современной русской поэзии, — это бесспорно. А в личном плане для Вас с удовлетворением отмечаю: мучительный спор добра и зла, горя и света привел Вас к выводу, что “окончательной истины нет”, что все “пережито, оплакано, спето”, но спасительным все же для души остается желание сохранить в ней “хоть капельку света”. Это — нижняя точка нравственного и духовного самочувствия. Высшая — в стихах о любви, о природе, о человеческом достоинстве.

Бог внял вашей молитве, которой вы закончили предыдущую книгу: “Дай мне, Господи, петь, а не плакать На дорогах твоих”. Мне, человеку старому, на излете земного бытия, по душе Ваша нравственная и духовная устойчивость. Хоть и промелькнуло однажды на грани отчаяния: “На самом донышке тоски — Такая каменная горечь!” — но берет свое волевое, родовое начало: “Уж более недели Я царствую на высоте метели, Пеку душистый хлеб, кормлю детей…” Да будет так долгие годы.

Искренне Ваш —

Ал. Михайлов

***

В России надо жить бездомно и смиренно.
Не стоит наживать ни золота, ни тлена —
Ни счастье, ни беда тебя не оправдают.
Дворец или тюрьма — никто не угадает.
В России надо жить не хлебом и не словом,
А запахом лесов — березовым, сосновым,
Беседовать с водой, скитаться с облаками
И грозы принимать раскрытыми руками.
Нам родина страшна, как страшен сон из детства.
Мы рождены в луну, как в зеркало, глядеться.
И узнавать черты, и вчитываться в знаки,
И сердце доверять ворованной бумаге.
В России надо жить. В ее садах весенних.
В России надо жить! Ей нужен собеседник.
Великая страна, юдоль твоя земная,
Скитается в веках, сама себя не зная…

Ева

Когда Господь опять листал
Альбом творенья,
Любимый мой, ты сладко спал
Под райской сенью.

Когда Господь меня лепил,
Дыханьем грея,
Уже твой сон неясный был
Тоской моею:

Струился он полетом рук,
Изгибом тела…
Ты помнишь: все цвело вокруг,
Когда я пела!

Мы изгнаны. Наш мир свиреп.
И что мы можем?
Но я по-прежнему свирель
С дыханьем Божьим.

Знаки препинания (III)

Ты хочешь знать, откуда все приходит?
Я расскажу: сначала мрак и холод.
И надо жить, но я не знаю как.
И окликает бездна каждый шаг.

Ты хочешь знать? Дружок, тут нет секрета:
Когда в глазах вскипает жажда света,
Приходит свет, и я пою о нем,
Пока он не становится огнем.

Приемничек, настроенный как надо,
С любого этажа земного ада,
Оброненный в любую глубину,
Свободно ловит светлую волну.

И, даже в черном пламени сгорая,
Звучит обрывком музыки из рая.

Знаки препинания (IV)

(Впервые — сколь разлук ни вспомни —
Мы расстаемся без тоски.
Так разнимаются ладони,
Чтоб лечь прохладней на виски.

Так разлетаются осколки
Не зеркала — наверно, льда.
Впервые, сколь разлук ни вспомни,
Мы понимаем: навсегда.

Космическая бездна между
Мечтой — и, может быть, судьбой.
И это больше, чем надежда,
Соединяет нас с тобой.)

***

От невесомого креста
Над древним куполом зеленым
Разбуженная пустота
Плывет ко мне каленым звоном.

И тянут руки у ворот,
Благословения гнусавя,
И, прожигая черный лед,
Проходит девочка босая —

Несет янтарную свечу
Из переполненного храма,
И я откликнуться хочу,
Но сердце замирает: рано…

Она идет между калек
В своей таинственной заботе,
И гасит милосердный снег
Ее горящие лохмотья.



Версия для печати