Письмо с моря

…когда распоротый туман
набухнет, точно две сирени,
скользнет по яхтам и домам
стрела в горящем опереньи,
и вспыхнет башня на скале —
во мглы слабеющем растворе —
для всех, заблудших на земле,
для всех, блуждающих на море,
и бросится с востока на
закат, незнамо кем влекома,
внезапная голубизна
у окаема окоема.

…тогда сквозь минные поля,
расплавленные в датских шхерах,
всплывут четыре корабля
расстрелянных. Четыре — серых.
Сирена закричит во мгле
о смертном, о последнем горе —
для всех заблудших на земле,
для всех блуждающих на море,
для тусклых башенных огней,
стрелой погашенных каленой,
что на восток, в страну теней,
идут кильватерной колонной.

Но что останется от них?
Алмазной стрелки взмах и промах?
Молчание проклятых книг
и грохот волн на волноломах?

* * *

… я с перрона сойду к заголенным стволам —
к зеркалам в их умноженном створе —
там, где с йодом мешается дым пополам
и с рекою мешается море…

…где, как слизни, лежат еще сгустки дождя
на крыжовнике возле обрыва,
где с гранитного склона сползает, дрожа,
сухопутная водоросль — ива…

…где вдвигают поглубже герань и табак
под брезентом облитые крыши
и отрывистый лай зазаборных собак
комариной зазубрины тише…

Далеко, у Кронштадта, гроза все длинней,
но сюда дотемна не доплыть ей,
потому что поставлена сеть перед ней
из блистающих облачных нитей.

Зима в Ленинграде
(60-е годы)

В темных садиках зарешеченных
няньки пашут и ботами бьют,
а младенцы в морозных пощечинах
равнодушные песни поют.

Не слышны сюда с белой площади
облученных трамваев звонки,
небеса сине-черно полосчаты,
и подспущены, и низки.

Не прольнет сюда с белой площади
проводами линованный лен.
Небеса сине-черно полосчаты,
купол искрами окаймлен.

* * *

По плоскому дну обратной реки
в пустых плоскодонках скользят старики
возздравствовать рай возвращенный,
как некто сказал некрещеный.

Со всех пристане'й стекает толпа
к лохматому плацу с пустотой от столпа
и безмолвно встает полукругом
на цыпочки в небе упругом.

Что в летнем саду, что в зимнем дворце
на дверцы прибито раскаленное “С”,
а тому, кто не спросится братца,
туда вообще не пробраться.

И в зимнем дворце, и в летнем саду
в две тысячи сорок лохматом году
в служебном подъезде у арки
лежат на меня контрамарки.

Я старый билет не снес на возврат,
поэтому мне и привратник не брат —
и поэтому в литерном ряде
мне скучать о потерянном аде.

В раю, должно быть, снег

В раю, должно быть, снег. От сосен на пригорке
до моря черно-алого, куда закат затек.
В раю, должно быть, снег. И всё — ни норки в норке,
ни галок письменных, ни белок-распустех.

В раю, должно быть, снег. И ангел-истребитель
устало барражирует сверкающий озон.
В раю, должно быть, снег. Единственный в нем житель —
в пальто расстегнутом и мертвый Аронзон*.

В раю, должно быть, снег. Я был над ним — пролетом.
В пыли иллюминатора косой стеной он рос.
Но из подмышки перистой пунктирным пулеметом
его отрезала цепочка черных роз.

* Леонид Аронзон (1939—1979) — великий ленинградский поэт.