Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2001, 1

В темноте горящий поставец. Стихи.



Лариса Сонина

В темноте горящий поставец

Лариса Сонина родилась в 1973 г. в г. Павловске Алтайского края. Окончила судебно-прокурорский факультет Уральской государственной юридической академии в 1996 г., в 1999 г. — аспирантуру этой академии. Работает преподавателем конституционного права. Стихи публиковались в “Урале”, “Науке Урала”, коллективных сборниках.
Издала два сборника стихов: “Инициалы” (“Уральский литератор”, 1995) и “Каленая щека” (“Галерея”, 1998).

***

Парные труды, и весна-одиссея,
И хилое счастье у самой воды…
Подумай: еще далеко до беды…
Заснуть бы, заснуть бы, заснуть бы скорее!

О счастье забыв, как о славе лесной,
Что яблоком лижет ладони сухие,
О всем, что провидеть возможно весной
В беститульных книгах бесцельнейшей Клии…

…Так, лоб в полотняные розы уткнув,
Архивную прелесть заезжей весны
Созерцая
В сновидческих реках…

***

Постоянный грубый постоялец,
В темноте горящий поставец…
Поднимая голову от пялец…
Это что? Бесславие? Конец?

Это что? Немилых перебранка,
В полумраке вспыхнувшая дверь…
Барышня, соломинка, крестьянка…
Это дуры…. Не про них…Поверь…

Мне бы вышивальщицей родиться:
Жаворонков праздничных лепить,
Сладкой браги из ковша напиться
Да кружав малиновых купить.
Чтоб по нраву — только вышивание,
Не по нраву — тать и зверь лесной;
В радость чтоб — простецкое свиданье,
В радость чтобы — писарь волостной!..

Но, плетя и расплетая косы,
Говорю я, глядя на траву
Да речные красные откосы:
— На земле беспамятной живу…

***

Можно жить и с разбитым сердцем,
можно жить и с фарфоровым башмачком,
и придумывать сказки про еврея-сапожника Герца,
и посыпать раны перцем, и говорить ни о чем…

Можно звонить в малюсенький колокольчик,
колоколец размером с ноготь, венгерской работы,
малюсенький, серый, стальной…
О чем колоколит малюсенький колокольчик?
О том, что есть колокольчики в поле
и они наклоняют головы в зной…

Можно в сюртучную петлю продеть цветок клевера
и крапивный листок,
а также украсить голову любой древесной листвой;
и говорить: “До вечера!”,
и говорить: “До завтра!”,
и обещать вернуться,
уходя по прямой.

***

Мне снова снился голос телефонный,
Твой голос, выплывающий из тьмы,
Томительный, как шелест трав придонных
На льдистой грани осени — зимы,
Что в плен берет рассеянно и глухо…
И жар речей, и косных пауз мрак
Впивала я, вжимая трубку так,
Что наяву уже больное ухо.

О шелест придыханья рокового
На грани бреда тяжкого, земного!
Особо боль случайного пореза
Чужой стрелой остра и глубока…

И надо бы, мой друг, ковать железо,
Да горяча каленая щека!

***

Невесело зимою… Город Ч
(иль Е. — какая разница, мой ангел!..)
Короче, снова март. Зима вернулась…
Здесь бабочки похожи на людей,
а уши дев напоминают розы…

Здесь бабочки похожи на людей,
а уши дев — как пламенный розарий…

Здесь бабочки похожи на людей,
мужчин и женщин, русских, иностранцев,
когда на темно-синем полотне,
развитом в примороженной витрине,
они скользят, топорщатся, смеются…
(О, рай лежалой пыли, уголков
в комоде ширпотребовской эпохи
годов пятидесятых:
ситца в розах
и синего сатина в мотыльках.)

Найдешь в кармане вдруг орех печеный,
слегка подсохший, суховато-сладкий,
а также гвоздик, спички и булавку,
записки старой тертый лоскуток
и ненароком сказку сочинишь
“в напрасном ожидании трамвая”
в пять жизней площадью на четверых:
булавка не вошла, а гвоздик выжил.

…Замкнется ли пространство на себе,
как уголок старушечьего быта,
как комната, известная давно,
сужденная мне в городе любом, —
гадать об этом суетно и мутно.

Посмотришь в телевизор:
мертвый Гердт
о юности, конечно, вспоминает —
таким высоким слогом говорит…

Запутавшись в чужих воспоминаньях,
из прошлой жизни вспомнишь только глину,
горелый сруб, январские снега,
бугры да ямы, ветки мерзлых сосен,
платочек драный в бабочках цветных.

 




Версия для печати