Кирилл Кобрин Русская муза на Германской войне Жаркое, сухое лето 1914 года. Июль. Австрийский ультиматум Сербии, русский ультиматум Австро-Венгрии, германский ультиматум России. На Дунае уже грохочут первые пушки первой мировой. Выходит в свет сдвоенный, шестой с седьмым, номер петербургского литературно-художественного журнала “Аполлон”. Самое эстетское издание того времени открывается не обычным рекламным листом, а “Обращением от Петроградского общественного управления”: “Граждане! Великие, страдные дни переживает ныне Россия!” На обороте – “Объявление Скобелевского комитета по открытию госпиталя-санатория для лечения воинов”. Но это все проза. А что же поэзия, что же Русская Муза в эти жаркие дни начала европейской войны? Русская Муза наигрывает на лире военные марши. Поэтический раздел, открывающий летний выпуск “Аполлона”, прямо-таки звенит литаврами, ухает медью, стрекочет барабанами. Больше всего, естественно, достается врагам – немцам и венграм, а также несостоявшимся союзникам – болгарам. Сергей Маковский грозит: Да будет! Венгра и тевтона Сметут крылатые знамена Ивановских богатырей! В другом стихотворении он грозно предупреждает: Болгары! Кровь зовет к ответу… Предательства не утаить. Славяно-русскому завету Ужель не быть? Достается немцам и от Георгия Иванова: Насильники в культурном гриме, Забывшие и страх и честь, Гордитесь зверствами своими, Но помните, что правда есть. Не правда ли, с точки зрения простейшего художественного вкуса “культурный грим” насильников довольно аляповат… И совсем уже странным выглядит всплеск национальной ненависти у весьма тихого поэта Бориса Садовского. Садовской, лирический стихотворец, стилизатор, наследник фетовской линии, вдруг воспевает, нет-нет, даже не геройства русской армии в боях с супостатами, а банальный погром германского посольства, устроенный питерской толпой, погром, завершившийся низвержением с крыши здания скульптурных всадников, ведущих под уздцы своих скульптурных коней: …И лица дерзкие нахмуря, Коней держали два врага… …Когда же вспыхнул пыл военный В сердцах, как миллион огней, Они низринулись мгновенно С надменной высоты своей… …Пади, германский гладиатор! Останови коней, Тевтон! Процитированное творение своим литературным шапкозакидательством вызывает в памяти официозные патриотические частушки, появившиеся в то же время: У союзников французов Битых немцев целый кузов. А у братьев англичан Драных немцев целый чан. Или несколько более жеманные: Отвалилось у Вильгельма Штыковое рыжеусие, Как узнал лукавый шельма О боях в Восточной Пруссии. Вообще же, сочиняя стихи “на военный заказ”, почти все русские поэты решительно дурнели, теряли мастерство, элементарный здравый смысл. Михаил Кузмин сочинил нечто вроде “садистских куплетов”: Мой знакомый – веселый малый, Он славно играет в винт, А теперь струею алой Сочится кровь через бинт. А Сергей Городецкий предвосхитил знаменитое через поколение “на поле танки грохотали” таким опусом: Пролив белел в ночном тумане, И чайки подымали крик, Когда взлетели англичане И взяли курс на материк. Хотя, конечно, не все так просто. Анна Ахматова одной из первых расслышала в грохоте победной меди настоящие звуки войны – плач и рыдание: Можжевельника запах сладкий От горящих лесов летит. Над ребятками стонут солдатки, Вдовий плач по деревне летит. Может быть, потому, что тогда она сама стала “солдаткой”? Поверх барьеров литературных течений и группировок солдатке Ахматовой подает руку пацифист Хлебников: Русское мясо! Русское мясо! ……………………………… Сыны! Где вы удобрили Пажитей прах? Ноги это, ребра ли висят на кустах? Таких стихов в эстетском, “европейском” “Аполлоне” не печатали. Впрочем, напечатали другие. Вот как заканчивается стихотворение Мандельштама “Европа” из того же выпуска “Аполлона”: Европа цезарей! С тех пор как в Бонапарта Гусиное перо направил Меттерених – Впервые за сто лет и на глазах моих Меняется твоя таинственная карта! Напророчил европейскую судьбу русский поэт. Спустя четыре года из пяти империй, начавших войну, выжила лишь одна. Таинственная карта Европы стала совсем другой.