Евгений Карасев Последний день царя Соломона Евгений Кириллович Карасев (род. В 1937 г. в Твери) — поэт, стихи печатались в журналах “Новый мир”, в “Литературной газете” и прочих изданиях. Имеет семь судимостей, в общей сложности отнявших двадцать лет свободы. Живет в Твери. Предисловие В лагерной одиночке, расположенной в обособленном строении, жутко солоно: ни покурить, ни выбриться. В надежде на поддержку я, как спирит, вызываю царя Соломона — может, пособит выбраться. Почему Соломона? Во-первых, мудрейший из мудрых, а тут покумекать надо: спецкорпус, БУР . Во-вторых, по отцовской линии мои предки росистым утром покинули когда-то многоплеменный и горластый Ур. Ни стола, ни блюдца, способствующих приглашению духов, в камере не водится. И я, пугаясь привлечь соглядатаев подозрительным звуком, вращаю в кружке обыкновенную воду. И тем не менее достославный государь является. Не молод уже, удручен — измена, потеря Дамаска. Его пришествие — материализовавшийся сон! Ожившая восточная сказка! Библейский герой явно смущен прикованной цепью к стене огромной парашей. Интересуется: — Ты не шпион? Я уверяю: сижу за кражу! Мы беседуем с ним о превратностях судьбы — изгой и Божий помазанник. Ближе к поверке таинственный гость вдруг исчезает, превратившись в истаивающие дымные столбы. А я хватаю огрызок карандаша и втихую царапаю все, им рассказанное. Так длилось с неделю. И в ходе нежданного шмона — силы служивые не зря тратили — записки о посиделках с царем Соломоном попали в улов надзирателей. Окосевшие разлепив зенки, они отложили в сторону простукивающие молотки, щупы и прочие шуровки. Это были первые литрецензенты, сделавшие заключенье: шифровка. Я угодил к оперу, от него — на психиатрическую экспертизу по этапу срочному, где прошел интенсивную терапию и новейшие тесты. И уже не вернулся в стылую одиночку — выручили Соломоновы тексты. Спустя несколько лет, тюремный никотин отхаркав и посчитав, что творчески вырос, я принялся восстанавливать изъятый захмелевшими архаровцами тот странный папирус. Я корпел над словом, как над лотком старатель; шел по тропке неимоверно узкой. И вот, дорогой читатель, представляю услышанное из первых уст в тошнотной лагерной кутузке. 1. Пропитанные балованным маслом светильники коптили, как подожженные хламиды, удлиняя тени стражей. Старейшины и начальники колен, сгрудившись у трона сына Давидова, нашептывали о приближении Суда страшного. Соломон не приклонял уха к карканью перепуганных вельмож — вслушивался в гул площади, возмущенной его указами, оглашенными с высочайшего листа. Царь думал: “Чернь пошлая не признает советчика, кроме своего живота”. Он увеличил иго на одну ефу с каждого хомера пшеницы и на один бат с каждого хомера ячменя на содержание войска, воздвигнутого на пути честолюбивых помыслов Вавилонского тирана. Иначе Израиль, как овна, расчленят, и его не спасут священные тирады. Но смутьяны распустили слух, что государь ради многих жен-чужестранок тратит деньги на построение мерзостных языческих капищ: Хамосу, богу Моавитскому, Молоху, богу Аммонитскому, Астарте, божеству Сидонскому. Эти толки, как капли, подтачивали умы верноподданных, воспитанных на страхе. Они хотя бы напрягли память: это он, Соломон, возвел в Иерусалиме Храм и перенес в него из Сиона ковчег завета Господа. Но разве помнит добро раб, мечтающий, как собака, о кости?.. В раздумьях о царском жребии Соломон мысленно обратился к скрученной в упругую трубку истории фараонов. Из смуты столетий, рукой придерживая складки хитона, перед ним прошли и могущественный Тутмос Третий, и мятежник, угодный Атону. В минуты сомнений царь нередко взывал к великим Египетским владыкам, ушедшим в страну мертвых. И это была не праздная утеха: отвалив в воображении с забытых надгробий зализанные песками глыбы, он искал у повелителей мира не причины успеха — ошибок. Знающий прошлое — видит, незнающий — гадает. И Соломон разворачивал пружинистый свиток, постигал годами. Он досягнул до истины, сродни добытой пыточной плетью: о силе государя свидетельствуют не пирамиды, подпирающие выси, — дружелюбие соседей. И вот уже четыре десятка лет его страна не ведает войн, ему завидуют и враг, и друг. Но посочувствовать может только вол, тянущий тяжелый плуг. 2. ...А гул между тем за стенами дворца нарастал и походил на отзвук рухнувшей в горах каменоломни, похоронившей заживо тысячи каменосеков, тесавших соленые от пота камни для дома Господня. Вошел градоправитель, старый лис, освоивший и придворное лукавство, и базарное шельмовство. Пал лицем на землю и спросил: — Господин мой царь, как распознать пагубную мысль? Соломон кивнул в сторону гудящей площади: — Если ее разделяет большинство. Одно утешало царя: пророк Нафан предрекал ему счастливое царствование, а чутье у ясновидца отменное, зоркость остра, и мать Соломона, Вирсавия, не раз говорила, что он родился в рубашке. Но отчего так неспокойно пламя светильников, будто языки костра в ночь тревоги на сторожевой башне? А может, это его раб Иеровоам, сын Наватов, бежавший от царского гнева на Нил, возвратился и мутит воду, подбивая несмышленый народ супротив законного государя? Или подстрекатели Адера Идумеянина? Подговорщики коварного Разона?.. Соломон вспомнил привидившийся ему накануне сон: с его корабля, построенного в Ецион-Гавере, что при Елафе на берегу Чермного моря, бегут крысы; гонимые неизъяснимым ужасом, стаи крыс с хищными, вздетыми вверх мордочками, как во время потопа, заполонили сходы, противно стукая торопливыми лапами по шатким доскам, точно копытами; лягали теснящихся сородичей, впивались в их бока; под дикий визг скопом пожирали ослабевших; и были пожираемы с еще застрявшим в зубах кровавым куском. Тогда по пробуждении этот кошмар — особенно стук лап по доскам и крысиный визг — вызвал у царя дрожкое содрогание, как от царапанья ногтями по железу, но и теперь, при воспоминании о том сновидении, Соломон пережил знобкое подергивание. Откуда-то потянуло сквозняком, стало холодно ногам. Неприятное, зябкое ощущение поднималось по телу все выше и выше, словно он все глубже и глубже входил в ледяную воду. Выплыло из забытья: перед смертью его отец, царь Давид, постоянно стыл, и его укрывали одеждами. Потом решили для обогрева умирающего положить ему в постель молодую девицу. И искали по всей земле; и нашли; и не было ей равной по красоте во всех пределах Израилевых. И ходила она за царем, и прислуживала ему, но царь не касался ее — грелся душой, а не телом. Звали благолепную юницу Ависага Суманитянка. И вряд ли кто догадывался во дворце, что ее настоящее имя Суламита, и что она несказанная любовь Соломона, встреченная им однажды в Енгедских виноградниках, где девушка стерегла солнечную ягоду от лисиц и лисенят. После смерти Давида престол по его повелению перешел не к старшему сыну Адонию, а к Соломону. Смирившийся вроде с этим Адония неожиданно попросил у новоиспеченного венценосца, казалось, немногого: отдать ему в наложницы Ависагу Суманитянку. Соломон вздрогнул нутром, но волнения своего не выдал, улыбнулся, обнял обойденного короной примирительно; а затем послал Ванею, сына Иодаева, убить брата: сегодня уступишь прекраснейшую из женщин, завтра — царство. 3. ...Все глубже, глубже уходит Соломон в ледяную воду. А в ушах не стихает грохот горного обвала, громоподобный, будто усиленный сводами построенного им Храма. И крик погребенных в карьере рабов, мстительно живой, стукающий в перепонки; их ругань, проклятья. И вдруг в этом гудящем, враждебном хаосе он начинает различать знакомую песню: “Я сошла в ореховый сад посмотреть на зелень долины, поглядеть, распустилась ли виноградная лоза, расцвели ли гранатовые яблоки?” Песня ширится, растет, она побивает все гнетущие звуки, как аромат мирро-запах постоялого двора. Соломон слушает милый сердцу серебряный голос, и ему кажется: сквозь висящую над садом пыльцу цветущей смоквы он узнает лицо поющей. Ее губы — как алая лента. Ее волосы — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской. Это она! Она! Суламита! А холодная вода уже у шеи; не слушаются пальцы ног, рук. “Иди ко мне, возлюбленный мой, — звучит и звучит манящий голос. — Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее...” Как последний камень, случившийся под ступней при сползании в бездну, твердь уходит из-под пят зачарованного слушателя, шурша осыпью дружного щебня. Течение подхватывает сорвавшегося царя и несет, несет в противоположную почему-то сторону от чудного зова. “Дай мне руку! Дай руку!” — тянется он из потока к волшебному видению. И вместо дорогих черт распознает язвительную усмешку загубленного им брата Адонии, но ход стремнины уже неодолим. 4. ...Соломон умер. Это произошло в Иерусалиме в двести шестьдесят девятом году по исшествии евреев из Египта, в месяц Зиф, десятого дня; глубокой ночью, когда водяные часы накапали семь неполных часов. Мы не ходили от зари до зари с тяжким плугом и не можем, как вол, разделить царской ноши, а потому скажем: царствовал он на зависть счастливо. Истину рек пророк Нафан. Заключительное слово Осень. Зацепившись черенком за жесть подоконника, за стеклом на ветру бьется лист палый; ушли в прошлое дружки, воровские хаты. Что же толкнуло меня ворошить память, оживлять сюжеты, заинтересовавшие тюремных психиатров? Неужто и вправду я общался с царем Соломоном, калякал с ним о делах, укрытых многовековой патиной? Или это помрачение сознанья, как во время болезни кессонной — лагерная одиночка покруче Марианской впадины? Я пробовал повторить тот спиритический опыт, уже за удобным столом, имея под рукой все необходимые причиндалы. Но эксперимент лопнул. И другие попытки ничего не дали. А может, виной тому дорогих сигарет блоки, жирная шамовка, компот из урюка? Разве являются истые пророки к тем, кто их просит на сытое брюхо?..