Сергей Нохрин Но уж грядут дурные вести Сергей Назарович Нохрин (род. в 1958 г. в Тюмени) — поэт, автор сборника стихов и песен “Чипчиром”. Публиковался в журналах “Юность” и “Уральский следопыт”. В “Урале” печатается впервые. Живет в Екатеринбурге. *** Еще пока стоит на месте князь Юрий с долгою рукой, Но уж грядут дурные вести, причем одна дурней другой. Сверкают яркие витрины, рокочет ряженый посад, И сладко пахнет керосином столицы ряженый фасад. Примерив на себя в Тарусе рождественский веселый грим, Большие жареные гуси заходят строем в третий Рим. Да с осетринкой, да с икоркой, под рюмочку, ах боже мой, От Сретенки к Поклонной горке бредет Москва сама собой. Идет безумная сестричка без рукавичек, налегке, И на ветру мерцает спичка в ее протянутой руке. *** Я начал замечать, что не дышу, Когда один лежу во мраке ночи. Нет, все не так! Физически дышу, Но, как бы вам сказать, дышу не очень. Вдохну тихонько, а потом замру, Лежу и жизнь в уме перебираю. Перебирать закончу и умру. Но почему-то все не умираю. А ведь когда-то по ночам дышал, Что даже не захочешь, а услышишь. И жизнь не в радость, правда, блин душа, Когда лежишь и думаешь, как дышишь. *** Допит остаток “Арапчая”, Открыта пачка сигарет. Пошел процесс заварки чая — Вода меняет вкус и цвет. Как это странно и занятно, Не правда ль, милые друзья? Посмотришь — вроде все понятно, А до конца постичь нельзя. *** У этого города нету традиций, Бульвара, дворца, фонтана и неги… Над городом — трубы, над трубами — птицы, Под городом — трубы, под трубами — реки. Над птицами — небо дымами растерто, Под реками — камни подернуты лавой… И глубже нельзя, глубже — лопнет аорта, И выше нельзя, выше — хрустнут суставы. Мой город, мой сад, мой подвыпивший отчим Дымы через трубы пускает со свистом. Идут через ночь то танкист за рабочим, А то работяга идет за танкистом. А то работяга бредет в одиночку, Над городом сгорбившись знаком вопроса. То жарким мартеном, то красною точкой Пульсирует в скверах его папироса. Багровая шея с кристаллами соли. Расстегнутый ворот потертой рубахи. Хрустят в такт шагам на янтарных мозолях Зажатые комом бумажные знаки. Давно распрощавшись с привычкою плакать, Молчишь, словно колокол в брошенной церкви. Ты сам превратился в подобие знака Из воли, Урала, труда и энергии. Твой голос потерян и лик обезличен, Ты — призрак, мираж, отраженье в колодце. Мой отчим… но тут, заплутав в очень личном, Луженое горло мое поперхнется. ПАТИССОН Мне снился странный сон, но это был не сон. Скорее — перед сном, а может быть, спросонья: Наточенным ножом я резал патиссон И сущность бытия увидел в патиссоне. Он полностью в себя вмещал любой предмет. Понятия, слова, деяния, природа — Все содержалось в нем. Готовился обед Для сына моего, которому два года. Прозренье снизошло. Слетел презренный сон. Я в трансе к потолку простер свои ладони И, голову задрав, воскликнул: “ПАТИССОН!” И сын увидел все в прекрасном патиссоне. ГОСПИТАЛЬ 1915 ГОДА Месяц косых дождей, шествующих по Ялте, Входил осторожно в душу, вытерев башмаки. — Ну что вы… Ну, перестаньте. Полноте. Хватит, хватит… прошу прекратить покорно и продолжать шаги. На чем мы остановились? Кажется, бегство Лота? Да, непременно бегство… столп соляной… Содом… Вы обратили внимание на лейтенанта флота, Как он вошел красиво в серый гранитный дом? Вздор? Отчего быть вздору! Щеголь, одет по форме: Китель, фуражка, кортик, горизонталь погон… Нынче он в черной форме. Летом он в белой форме. Дело, пожалуй, в форме. Да, и одеколон. Что за вопрос — куда? Куда. Как всегда, к причалу. Сегодня проедем дальше. Вы прихватили хлеб? Ну, не кормить же чаек ситными калачами! Этот вполне сгодится. Прошу вас, поправьте плед… …Легкий наклон, и снова гордая, как весталка, взгляд устремлен сквозь серость встречных унылых лиц… Медленно по аллее двигалась вдаль каталка, Производя сияние ребрами мокрых спиц. На кораблях и шхунах били лениво склянки. Плыли куда-то волны, дым над домами плыл. Плыл сквозь дымы и волны с младенцем над Ялтой ангел, Расправив над головою крахмал невесомых крыл.