О, дивный книжный мир!
Сергей Дягилев: Пермь — Петербург — Париж. Альбом-каталог. Проект, научная редакция и вступ. ст. С.В. Голынца. — Екатеринбург, Изд-во Уральского университета, 1999.
Леонард Туржанский, его окружение, его время: Каталог выставки. Летопись жизни и творчества. Автор проекта и научный редактор С.В. Голынец. — Екатеринбург, Изд-во Уральского университета, 1999.
В.И. Денисов: Живопись и графика из собрания Евгения Ройзмана. Современники о художнике. Сост., вступ. ст. и коммент. С.В. Голынца. — Екатеринбург, Изд-во Уральского университета, 1999.
В любом регионе есть свои дегустаторы, специализирующиеся в той или иной области искусства. Их мнения и оценки нередко сохраняют влиятельность лишь в пределах распостранения тех местных изданий, где они печатаются. Но бывают и исключения. Авторитет Сергея Голынца бесспорен не только среди живущих на Урале художников и ценителей живописи и графики. Обеспечен он как постоянными публикациями в специализированной и массовой прессе, так и книгами, альбомами, каталогами, выпущенными в разных издательствах. Впрочем, сколь бы ни впечатляла библиография его трудов, важнее “долитерное” ее обеспечение. Ведь в последние годы едва ли не каждая публикация С. Голынца становится своеобразным посткриптумом к той организаторской деятельности, благодаря которой, собственно, и стали возможными многие памятные для уральской публики экспозиции. Вот и три издания 1999 года, на титульных листах которых значится имя этого искусствоведа, тоже возникли как отражение проектов, осуществленных под его началом.
Искусство Серебряного века — давняя привязанность исследователя, подтвержденная книгами и статьями об объединении “Мир искусства”, о Л. Баксте, И. Билибине, С. Малютине, С. Чехонине. Альбом-каталог “Сергей Дягилев: Пермь — Петербург — Париж” стал послесловием к традиционным Дягилевским дням, порводимым в Перми, и там же имевшей место выставке “Сергей Дягилев и русская художественная культура XIX — XX веков”.
“Мир искусства” некогда был назван “коллективным гением”. В обстоятельной статье С. Голынца, открывающей издание, справедливо подчеркивается, что творческая результативность этого коллектива стала реальной во многом благодаря продюсерским способностям Дягилева, которому в высшей мере был присущ “чудесный дар угадывания людей”. Каждому из “мирискусников” дается энциклопедически емкая характеристика. При этом соображения критика удачно дополняются красноречивыми признаниями самих художников и выразительными свидетельствами их современников. Благодаря такому совмещению взглядов “извне” и “изнутри” возникает желанная для работ подобного рода стереоскопичность восприятия персон и реалий, прописанных в истории культуры. Сочетая эрудицию историка живописи и графики с расположенностью к обобщениям, свойственным для теоретика искусства, С. Голынец демонстрирует перспективность комплексного рассмотрения художественных фактов, когда полотна и рисунки осмысливаются в контексте бытования литературы, музыки, театра. Правомерно автор акцентирует и то обстоятельство, что Дягилевкие дни на Урале обострили интерес к проблеме связи провинциального и национального в художественной культуре.
Проблема эта оказывается в центре внимания критика, когда он пишет вступительную статью к каталогу выставки Леонарда Туржанского (1874 — 1945). Ведя речь о творческом наследии нашего земляка, имевшего в художественных кругах первой трети XX века скромную репутацию “поэта деревни и околицы”, С. Голынец содержательно размышляет над принципиальным вопросом: что дал Туржанскому Урал и чем сам художник обогатил культуру родного края.
Не будучи открывателем новых путей в живописи, этот мастер умел достичь подлинного обобщения в своих пейзажах, уральское происхождение которых, как точно говорится в каталоге, проступает “в ощущении сурового края, в островках снега на оттаивающих после холодов полях, в постоянном дуновении ветров, разметывающих гривы коней, в зябком лете с немногими знойными днями и их контрастными, порой диссонирующими красками…”. Слово критика обнаруживает свою адекватность манере живописца, добивавшегося в своих этюдах “правды тона”.
Еще одного рисовальщика представляет С. Голынец в альбоме, посвященном Василию Денисову (1862 — 1922), которого, в отличие от Туржанского и Дягилева, с нашим краем ничто при жизни не связывало. Но вот екатеринбургский меценат Евгений Ройзман приобрел обширное собрание его живописных полотен, акварелей и рисунков, которые были выставлены минувшим летом в Екатеринбургском музее изобразительных искусств. К этой экспозиции и было приурочено издание, подготовленное С. Голынцом. С такой обстоятельностью Василия Денисова еще не представляли.
Отдавая должное рачительности собирателя и профессионализму искусствоведа, постаравшихся возродить интерес к вычеркнутому, казалось бы, из истории отечественного искусства самородку, все же замечу, что масштабы его дарования и тот, и другой склонны преувеличивать. Говоря о денисовских работах, автор проводит много параллелей, называя то Врубеля и Чюрлениса, то Уистлера и Кандинского, то Делакруа и Гойю и мотивируя вывод, что этот человек с действительно сказочной судьбой подтверждает мысль Достоевского о всемирной отзывчивости русского гения. Но выставленные в музее и воспроизведенные в альбоме композиции обнаруживают, что, отзываясь на разнообразные художественные веяния, этот “черноземной творческой силы” живописец дальше подражания все-таки не шел. Безусловно неординарный в рисунке и ощущении цвета, Денисов не обрел своей темы, своего художественного голоса. Поэтому собрание его работ, каждая их которых в отдельности воспринимается лучше, чем в соседстве с другими, свидетельствует скорее об эклектизме, нежели о “жажде синтеза”, на чем настаивает С. Голынец. Энтузиазм историка искусства, которому важно стимулировать интерес к явлению, остававшемуся долгие годы невостребованным, оказывался в данной работе сильнее обычно присущей этому автору взыскательности критика, все поверяющего критериями мастерства и вкуса.
Для изобразительного искусства выставки — коллективные или персональные — значат много больше, чем, к примеру, фестивали для театра и кинематографа. Но в назначенный срок экспозиции завершаются, представленные на них работы, согласно закону центробежности, возвращаются к своим владельцам, и выставка становится фактом истории, запечатлеваясь в памяти посетителей и на страницах каталога или — если повезет со спонсорами — альбома. Конечно, альбомные развороты не заменят живого впечатления, но и без изданий, рожденных усилиями критиков и искусствоведов, художественную жизнь нашего времени уже не представить.
Три книги, вышедшие в Издательстве Уральского университета, показывают, сколь многолико и “разновекторно” искусство эпохи, называемой Серебряным веком, и сколь существенна роль того, кто берет на себя миссию сопровождать нас в увлекательном постижении этого искусства.
Леонид Быков
Кто есть кто в политике на Среднем Урале. — Екатеринбург: Информационное агентство “КонУС”, 1999. — 156 с., 3 000.
Славное своими сборниками “Кто есть кто” информационное агентство “КонУС” на сей раз решило не собирать под одной обложкой всех именитых граждан нашей области, а сделать тематический выпуск, посвященный исключительно политикам. Это большеформатное издание, на хорошей бумаге, с цветными фотографиями. Представленные в нем лица не нуждаются в особых рекомендациях. Они известны, они узнаваемы. Достаточно для начала просто взглянуть на обложку: Россель, Воробьев, Сурганов, голубицкий, Брусницын, Чернецкий, Язев... Вглядывайтесь в лица, читайте биографии, изучайте дополнительные материалы.
Валерий Исхаков
Регион-Эксперт Еженедельник. Спецвыпуск. — Екатеринбург: информационно-политическое агентство “Регион-Информ”, 1999. — 48 с., 1500 экз.
Спецвыпуск еженедельника “Регион-Эксперт” посвящен на сей раз нашумевшей книге Виктора Пелевина “Generation “П” и предназначен в первую очередь для поклонников этого незаурядного и загадочного писателя. В выпуске вы найдете критику и анализ этого романа, размышления по поводу литературы вообще и пелевинской в частности, а также интервью, отрывки из разговоров и мнения. Все материалы в той или иной степени пародируют стилистику столичного мастера, так что временами у читателя может возникнуть обманчивое впечатление, будто к выпуску этой подборки приложил руку сам Пелевин.
В.И.
Степанов И.В. Bonsoir, кича! Bonjour, Одесса! Севильская баллада с необходимым комментарием. Как Кур проканал под пейджа. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. — 208 с., 100 экз.
Игорь Степанов опубликовал в “Урале” два из четырех произведений, вошедших в его книгу, так что нашим читателям он в той или иной степени знаком. Те же, кто лишь недавно подписался на “Урал” могут познакомиться с прозаическим творчество уральского музыканта. Ибо Игорь Степанов — в первую очередь музыкант, певец, сочинитель песен, а потом уже прозаик. И повести его наполовину состоят из песенных текстов — жаль, что услышать их в процессе чтения нельзя...
Зато вместе с автором вы сможете побывать в Одессе, Париже, Севилье, Ереване и других экзотических местах.
В.И.
Мария Голдина. Женщина до востребования. — Екатеринбург: Архитектон, 1999. — 36с.
Что делать с такими крохотными книжечками? Проглотить в один “причит” то ли из жадности, то ли из любопытства? Во всяком случае, что-то придвинуло нас к “Женщине до востребования”. Все вещи в ней – пестрое собрание рассказиков, эссеобразных коротышек – представляют череду опоэтизированных открытий. Таких удивительно простых и архаично-ностальгических по нашим временам. Очень кому-то нужная женщина, которую время от времени настоятельно зовут по телефону, “замшевые туфельки” Нинки, о которых мечтают три ее подруги, Баба Женя, предлагающая новоселам сухие дрова на зиму… Мария Голдина пишет не с натуры и не с бескорыстной помощью памяти, а посредством какой-нибудь детали, которая часто проецируется на всю жизнь героя или героини (“Соскребушка”, “Халатик из желтого ситца”, “…И всего за 37 рублей”). И эта a la чеховская дедукция не подводит ее, хотя в чем-то, пожалуй, и ограничивает.
И. Турбанов
Андрей Байдаков. Стихи (хи-хи) и проза жизни. — Екатеринбург, Изд-во “Лавка”, 1999. — 40 с.
Еще одна тоненькая книжечка прыгнула в руки – прочти меня! Пробуем. Похоже, А. Байдаков относится к разряду авторов озабоченных, которые, кроме того, хотят озаботить и других. Формально способы выбраны лояльные – стихи и проза, но содержательно – весьма диковато... Замешенные на гневном и наивном пафосе вперемешку с весьма странным юмором “стихи (хи-хи)” и вызывают лишь хи-хи. “Черные сказки, черные сны…Глазки закройте, снимите штаны”, - с какой целью просит нас об этом автор, представить трудно. “Я отомщу жестоко: я проснусь, расколочу проклятый телевизор…”, - здесь чуть понятнее: до Ельцина далеко, до телевизора близко. В 30-е годы Н. Бердяев написал фразу, ставшую в последнее десятилетие крылатой: “Государство (для русского человека) – это всегда они”. Для А. Байдакова к категории “они” помимо государства прибавились и отдельные персоналии правительства, и “новые русские”, и пожарные, и “спортивные ориентировщики”, и даже расстегнутые на нижнюю пуговицу пиджаки. Всем им посвящены обличительные рассказы, что и составляет “прозу жизни” автора. Пафос и праведный гнев редко шли на пользу россиянам, а уж плодам их литературных трудов тем более.
И.Т.
Владимир Балашов. “Поэтом я взращен…”: Драматическая трилогия в стихах. – Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1999. – 320 с.: ил.
Всякий, пишущий о Пушкине, берет на себя сложнейшую задачу, поскольку читатель, знающий и любящий русскую литературу, хранит свой неповторимый образ поэта, слишком близкий и дорогой, чтоб принять “другого Пушкина”.
Не побоявшись подобных трудностей, Владимир Балашов к 200-летию Пушкина издал драматический сборник, который составили три добротно сделанных произведения с динамичным сюжетом и стихотворной речью, стремящейся своей живостью не уступить знаменитой грибоедовской пьесе. Последнему, впрочем, не способствуют рифмы типа “Пущин – отпущен”, да и постепенно нарастающее обилие восклицаний выглядит чрезмерным. Право же, из уст 14-летнего мальчика по меньшей мере странно слышать слова: “Я – камень, жизнью вложенный в пращу!” И тем не менее, беда этих драм не в погрешностях стиля. Сложно сказать, может ли вообще пьеса о знаменитом художнике, чья жизнь давно уже до тонкостей известна дотошным исследователям, стать чем-либо иным, нежели собраньем хрестоматийных анекдотов и цитат.
Напоследок хочется заметить лишь одно. На протяжении трех пьес герой, то есть Пушкин, из страстного поклонника женских прелестей преображается в бесстрашного диссидента. Оказывается, облик Пушкина - пламенного бойца с самодержавием и крепостничеством все еще весьма заманчив, притом что Пушкин во всей истории нашей литературы – это, пожалуй, единственный поэт, которому выпало всегда оставаться прежде всего Поэтом.
Н.Иванова
Заветы Пушкина. — Екатеринбург: Банк культурной информации, 1999. – 140 с.
Называние этой коллективной монографии, выросшей, как сказано в предисловии, “из докладов, прочитанных ее авторами на межвузовском научном семинаре “Русская идея” при Уральском государственном университете им. А.М.Горького, необязывающе-претенциозно. Не знаю ни одного издания 1999 года, которое бы не откликнулось на пушкинский юбилей чем-нибудь подобным: Пушкин и современность, Уроки Пушкина, Наш Пушкин. “Я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу…” – вот общий пафос духовной жизни ушедшего года.
Настоящий сборник тетрадного цвета и формата, судя по пышному перечислению имеющих отношение к его выходу организаций, составлен преподавателями. Открывается предисловием, где объясняется актуальность, новизна и структура. Эпиграфом к сборнику служит подборка высказываний о Пушкине, где есть и “наше все”, и “тебя ж, как первую любовь…”, и “солнечный центр нашей истории”. Четыре главы: “Россия и русский народ в творчестве Пушкина” (В.И.Копалов); “Духовной жаждою томим”: биография пушкинского духа” (О.В.Зырянов); “Союз волшебный звуков, чувств и дум” (В.И.Колосницын); “Поэзия и свобода: традиция Пушкина в русской поэзии” (Н.В.Колосницына) написаны в разном стилевом ключе, но все – за исключением последней, рыхлой и ученической, – представляют яркие и внятные эссе – готовые лекции по предложенным авторами проблемам. Затем — видимо, чтобы подтвердить высказываемые авторами мысли, — приводятся соответствующие стихотворения А.Пушкина. И завершает сборник “Словарь основных терминов”, где толкуются не только такие понятия, как “теодицея”, но и, скажем, “афоризм”. Это, пожалуй, единственный сбой: какой же человек, не знающий, что такое афоризм, даже близко подойдет к этой книге, которая, как справедливо указано в аннотации, рассчитана на “преподавателей социально-гуманитарных дисциплин высших и средних учебных заведений, аспирантов, студентов, всех, кому дорого…”.
М.Л.
Эдуард Абелинскас. Консерватизм как мировоззрение и политическая идеология. (Опыт обоснования). — Екатеринбург:УрО РАН, 1999. — 100с.
Несколько лет назад могло показаться, что тематика подобных исследований — законная добыча “папиной” философии (по аналогии с “папиным” кино, как некогда назвали предшествующую традицию идеологи французской “новой волны”). Наших молодых философов, счастливо выбравшихся из-под руин истмата-диамата, более пленяли разработки новейших постмодернистких концепций. Но в 90-е время пошло быстрее — под занавес XX века постмодерн вдруг предстал если и не завершенным, то уж изрядно вытоптанным проектом. Новая генерация философов и политологов возвращается к старым добрым темам — естественно, на новый лад. В каком-то смысле книга Э. Абелинскаса и есть одно из правомерных возвращений к формально пройденному, но по существу так и не осмысленному. Как замечает автор, “почти отсутствуют попытки исследования консерватизма как целостного социокультурного феномена, мировоззренческого стиля, реализующего себя не только в политике, но и в других сферах…” (С другой стороны, само понятие “консерватор” стало в нашем повседневном общении столь бытовым, что вобрало в себя целый спектр исторически не свойственных ему коннотаций — от “сам дурак” до “старая перечница”, например.)
Постижение этого феномена невозможно без отказа от многих стереотипов. Обращаясь в исторической части своего исследования к истокам европейского консерватизма, к формированию его идеологии, возникающей в работах Э. Берка, де Местра, Шатобриана, и прослеживая судьбы консерватизма до наших дней, автор показывает, что суть консерватизма вовсе не сводится к сохранению “пережитков” и отказу от новаций — тем более в наши дни. Лишь на первый взгляд кажется странным смыкание консерватизма с либерализмом и размывание консервативных идей во множестве противоположных, казалось бы, практик. Отношение консерватизма к новации и традиции, к порядку и свободе, к духовным ценностям, государству и рынку — все это требует нового осмысления, полагает автор. Его книга призвана не столько закрыть тему, сколько заново открыть ее. В этом тем больше смысла, что в России проблема синтеза консервативных и либеральных идей еще долго будет оставаться вопросом прежде всего практики, а не теории.
К. Б.
Кирилл Кобрин. От “Мабиногион” к “Психологии искусства”. Избранные опыты на историко-культурные темы. — Urbi: Литературный альманах. Выпуск восемнадцатый. — С.-Петербург: АО “Журнал “Звезда”, 1999. — 72 с.
По признанию самого автора, тексты, составившие книгу, “объединяет неуверенность, тревожность историко-культурной рефлексии. Можно предположить, что это – свойство нашего времени, эпохи фин-де-сьекля, осложненного концом тысячелетия”. И действительно, может показаться, книга обладает некоторой легкостью, определенной невесомостью структуры, неожиданной для серьезного ученого, специалиста по истории Уэллса и средних веков вообще. Невесомости придает изданию определенная жанровая размытость. Под одной обложкой здесь собраны философские эссе, статьи и лекции, посвященные духовной жизни европейского средневековья и … русской культуры первой трети ХХ века.
Кирилл Кобрин не привязывается к месту и времени. Ему важно свободно “парить” от одного к другому, исследуя через лабиринты судьбы лабиринты мысли. Метод “парения” заимствуется у позднего Л.Витгенштейна и раннего М.Фуко, и это сказывается на манере и стилистике “полета”. Не часто встретишь добротные историко-философские тексты, которые обладали бы при этом яркой, выверенной поэтичностью.
История, понимаемая как языковая игра, являет собой повод не только для любопытства, но и для раскрытия различных “техник” воздействия на человеческую индивидуальность. Каковы психологические и культурные механизмы общения, подчинения, самоидентификации? Ответы на эти вопросы составляют “магистральный сюжет” повествования. Автор пытается уловить голос истории, выразить, говоря словами Томаса Элиота, “скрепы”, связующие тело и душу, текст и контекст. Эти скрепы возникают благодаря существующим языковым системам, но во многом и вопреки им. Они – всегда символы, а символ редко бывает стандартным, как правило, он содержит пронзительно личностное звучание.
Не бывает просто мифа о короле Артуре. Бывает конкретный, “политический” миф, выражающий политику конкретного мифотворца. Не бывает “общехристианского” представления о бессмертии души, бывает индивидуальная рефлексия о душе Тацита, Адриана, Оригена, Августина, Аквината и прочая и прочая. Словом, не бывает шаблона просто как шаблона. Бывает использование шаблона конкретной личностью в технико-символогических целях, в целях утверждения собственной духовной программы.
Однако не слишком ли “технично” понимает автор психологию и культуру? Неужели личность, – это безостановочное самоутверждение, отстаивание своего, формирование нового? А традиция, культурная традиция, разве она не существует? И неужели наш, русский символизм Серебряного века, – я цитирую завершающую сборник интересную работу о Л.Выготском, – только “гигантский проект преобразования… искусства, общества, человека?”. А как же известная символистская отвлеченность и мечтательность? И не бывает разве личность расслабленной, несобранной или просто отдыхающей?
Не будем торопиться с ответом. Во-первых, сам автор демонстрирует в предисловии осознание ограниченности своего “позитивистского” подхода, не являющегося для него самоцелью (кто знает, какую методологию мы увидим в следующей книге К.Кобрина?). А во-вторых, насколько интересно использование этого подхода (ставшего в свое время причиной пессимизма и кризиса европейской культуры) для преодоления пресловутой ситуации фин-де-сьекля, эпохи “господства эклектичной, адетерминистской, скептической культурной парадигмы, именуемой “постмодернизмом”! В ситуации культурного кризиса нет места профессиональному расслаблению. На рубеже тысячелетий жизнь каждого должна стать одним большим поступком. Но так, по мысли Кобрина, было всегда, и в середине первого тысячелетия в Уэллсе, и в конце второго в России.
В “дебрях” истории К.Кобрин ищет символы, способные выразить ту самую неуверенность культурной рефлексии, о которой было сказано в самом начале. Выразить, для того, чтобы преодолеть. Вопросов при этом возникает намного больше, чем однозначных ответов. Соответственно, история от “Мабиногион” до “Психологии искусства” осуждена никогда не кончиться.
Г. Циплаков
