Венедикт Станцев Со второго до пятисотого Венедикт Тимофеевич Станцев — родился в 1922 г. в деревне Родионовке Саратовской обл. На фронт ушел добровольцем. Фронтовая биография связана с Уральской 3-й гвардейской стрелковой дивизией. Повоевал на многих фронтах: Волховском, Ленинградском, Сталинградском, 4-м Украинском, 2-м Прибалтийском. Был серьезно ранен. Войну закончил в Кенигсберге. Дивизионная газета “Боевая гвардейская” изредка публиковала стихи В.Станцева. Это и определило его дальнейшую судьбу. В сентябре 1944 г. стал штатным сотрудником дивизионки. После войны работал в газетах “Красный воин” (МВО), “Советское слово” (Берлин), “Красный боец” (УралВО). Награжден орденами Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды и многими медалями. В.Станцев — член Союза писателей с 1965 г. Автор 10 поэтических сборников и документальной повести. Живет в Екатеринбурге. Где-то осенью 1957-го среди нашей городской литературной братии разнеслась радостная весть: в Свердловске будут выходить два литературно-художественных журнала — “Урал” и “Уральский следопыт”. Писатели улыбались: как же, теперь сочиняй только — печататься есть где. Московские журналы далеко, эти же — прямо под боком. Вскоре стало известно: “Урал” будет возглавлять именитый уже в ту пору писатель Олег Коряков, а “Уральский следопыт” — не менее известный и почитаемый Вадим Очеретин. Я с ними обоими иногда общался, поскольку в газетах стали появляться мои стихи. И меня, естественно, интересовал вопрос: а кто же в “Урале” будет заведовать отделом поэзии? Вскоре узнал: старейший уральский поэт Николай Куштум. Имя его, да и стихи Куштума, я знал, но знаком с ним тогда еще не был. Примерно в начале декабря, отобрав несколько стихотворений, я отправился к Николаю Алексеевичу. Журнал размещался тогда в нескольких комнатах “Уральского рабочего” — в трех или четырех. Зашел я в вестибюль и заробел. Вот пошлет меня заведующий отделом поэзии куда-нибудь подальше вместе с моими стихами. Журнал — это вам не газета. Тут взыскательность неизмеримо выше. А потом решил: будь что будет… Медленно поднимаюсь по широкой лестнице. Вот и заветная дверь. Стеснительно стучу. Слышу: — Кто там? Заходите. Захожу. Не кабинет, а кабинетик. Тесно. Николай Алексеевич с недоумением смотрит на меня. Я же в военной форме, с золотыми капитанскими погонами (служил тогда в газете УралВО “Красный боец”). Куштум встает, предлагает мне единственный свободный стул. Сажусь. — Слушаю, — глуховатым голосом произносит он. Представился. А потом вынул из кармана отпечатанные на машинке стихи и протянул их заву. Николай Алексеевич долго смотрит на меня, как бы изучая и то и дело произнося: “Гм-гм…” Сомневается вроде. Я совсем теряюсь: дело — табак. Куштум начинает читать прямо тут же, без всяких там: “Приходите завтра…” Смотрю на него с любопытством. Низенький, лицо в рябинках, волосы реденькие, назад зачесанные… Опять слышу: “Гм-гм…” “Нет, не надо было приходить”, — думаю. И вдруг Николай Алексеевич с какой-то обаятельной улыбкой поворачивается ко мне и, стукнув ладонью по краю стола, произносит слова, прозвучавшие для меня, как хорошая песня, как танец маленьких лебедей: — Два стихотворения беру — во второй номер… Крепко жмет мою руку, прощаясь; немного кланяется — это, как я узнал позже, у него привычка такая, от уважения к собеседнику. И вот я держу сейчас в руках этот самый номер второй за 1958 год. И теплом, и грустью веет от него. Давностью, ветхостью. И в прямом, и в переносном смысле. На второй странице — имена членов редколлегии: М.А. Батин, С.И. Буньков, Н.А. Куштум, О.И. Маркова, В.К. Очеретин, Н.А. Попова, Л.К. Татьяничева. Со временем я со всеми с ними познакомился, а некоторые из них стали моими добрыми друзьями. Вот тут-то и подступила к сердцу грусть. Господи, никого из них уже нет в живых. Из авторов этого номера тоже много ушедших в мир иной: А. Пудваль, Л. Сорокин, Ю. Трифонов, Е. Ружанский, В. Шустов, А. Яковлев, В. Артищев, З. Янтовский… Загрустишь тут. Заплачешь. Сорок два года промелькнуло с тех пор. Да, время немалое, но сердце сжимается в тоске по ним. Они же все были совсем рядом: и в творчестве, и в радостях, и в горе, и в балагурстве, и в шумных застольях. Как же не загрустишь!.. Как же не вспомнишь!.. Самое время: 500-й номер журнала вышел, вот этот самый. Вспоминаю, как проходила в журнале моя “Баллада о хлебе”. Новый заведующий отделом поэзии, не объясняя причины, отклонил ее. А друзья-поэты даже очень хвалили “Балладу”. Лев Сорокин, Борис Марьев, например. И тут вот какая нечаянность случилась: приехал на заседание редколлегии журнала Борис Ручьев. В июле, кажется, это было. Жара. Борис и говорит: “Пивка бы теперь…” Кинулись в одно место, в другое: нет пива. Как испарилось. Тогда я вспомнил: пиво всегда бывает в столовой Дома офицеров. Пошли туда всей компанией, человек шесть, и заведующий отделом поэзии с нами. Сели за просторный стол. Взяли пива. Пьем, радуемся. И вдруг я вспомнил: рукопись “Баллады о хлебе” лежит у меня во внутреннем кармане мундира. Достаю — и Борису Ручьеву в руки. Он быстро прочитал ее и спрашивает: — А почему ты ее в “Урал” не предлагаешь? — Предлагал, — говорю, — да вот он не принимает, — я указал на зава. Борис достал авторучку и на первой странице “Баллады” наложил резолюцию: “В журнал “Урал”. И подпись: член редколлегии такой-то. Завотделом взял из рук Ручьева рукопись и произнес, немного смущаясь: — Я еще раз посмотрю. “Баллада” была напечатана в одном из ближайших номеров. Критики и читатели приняли ее благосклонно. А тут у меня поэма “Мать” сочинилась. Я — к заву отделом поэзии. И опять осечка. Я — к главному. Вадим Очеретин, наверное, с час разбирался с поэмой, а потом, после незначительных поправок, отправил ее в набор. Не любил медлить… Много раз публиковался я в “Урале”. Не все, естественно, достойно сегодня внимания читателей. Известно: иные времена — иные песни. Но были для меня эти публикации и поэтической школой, и первыми шагами в некоторую известность: тираж журнала доходил тогда до 120 тысяч. Спасибо тебе, родной наш журнал! Дай бог тебе простора и процветания. На благо всему Уралу и его благодарным читателям. Думаю, будет уместным по случаю пятисотого номера предложить его читателям несколько новых стихотворений. Листок Держу в руке березовый листок, прозябший до костей под ветром стылым. Под кожицей все бьется кровоток, разбегаясь по набухшим жилам. Мы в чем-то с ним давнишняя родня, все ясно тут без помощи сторонней: такие ж точно жилы у меня по другую сторону ладоней. *** Инне Смотрю я в прошлое… Закат в ночь уходил, вздыхала Волга. А рядом ты… Счастливый взгляд, и я сгораю от восторга. Я с гордостью смотрю в теперь: две дочки, внуки… Век наш долгий. Ах, нам с тобой теперь бы в Тверь и о любви шептать над Волгой. Желаю я, смотря вперед: будь молодой, как в сорок пятом. А мое сердце? Заживет… была бы ты со мной рядом. Мои награды Я принял их из рук войны за кровь врага, как ни суди; они, тут молодость вини, легко лежали на груди. А нынче — в годы седины, былые возвращая дни, тяжелой памятью войны мне давят на сердце они. *** В окне вагона — солнечная дымка, как года, проносятся леса. Тешит мою память о былых блондинках поле золотистое зрелого овса. Вот даль прямая приоткрылась взору, не пойму я, что там вдалеке: то ль березы разбрелись по косогору, то ли кони белые ходят налегке. Там, смотрю, у самого заката птицы хороводят в тишине, и степенно облачка плывут куда-то, светлые и легкие, словно смерть во сне.