ПАНОРАМА БЕЛАЯ КНИГА ЧЕРНОГО ЧЕЛОВЕКА Новый сборник Юрия Казарина "Пятая книга" (Екатеринбург, 1996) отличается от предыдущих ("Погода" - три сборника в одном - и отдельный "После потопа") тем, что он почти безлюден. Раньше в стихах Казарина буквально теснились женщины, девочки, мужики, а также волки, лоси, прочие живые твари ( которые у поэта тоже "человеки"), а теперь, если не считать посвящений, где призрачно присутствуют обозначенные инициалами адресаты, Казарин остался один. Если девочка - то она только рифма с женихом-глаголом, и не синица, а разве что ее "укропные" следы на снегу. Может быть, это в какой-то мере отражение личной судьбы поэта, а может, поиск нового художественного метода. Прежний Юрий Казарин, молодой, азартный, жадный на все видимое, слышимое, ощущаемое, способный выдавать фейерверки метафор и сравнивать все со всем, был довольно-таки неразборчив и все обнаруженное богатство напихивал как придется в строгий четырехгранный "стакан" стихотворения. При этом неизбежно возникали перекосы и пустоты, иногда метафоры просто "сжигали" одна другую. Новый Казарин стал более экономен и графичен. Он использует контрасты черного и белого, большого и малого, соленого и постного, - и между крайними точками возникает значимое пространство: "Снег полежит на спине, черный в своей белизне", - казалось бы, всего лишь с л о й, но мы понимаем, что черная спина - это вся земля. Новая графика Казарина, иногда почти буквально построенная на прежних "раскрашенных" картинках, порой достигает поистине впечатляющего драматизма: Оконных занавесок стоит белье ночное - как в поле перелесок с огнями за спиною. Так, юная горячка первооткрывательства прошла, карнавал схлынул, и пространство, всегда бывшее у Казарина большим, поскольку оно Россия, - расчистилось. Что в первую очередь призывает внимание поэта, оставшегося наедине с собой? Видится и требует воплощения в слова соотношение неба и земли, оставшихся друг напротив друга, при участии одинокого человеческого взгляда. Возникает магическое соответствие их огромных величин, их светоносности, их отражение друг в друге, не ведающее "низких" и "высоких" средств. Годится лужа, в которой мелькнуло отражение ангела, годится даже гусиный помет, чье серебро кажется поэту упавшим с самолета, то есть в действительности даром Божьим. Впервые у Казарина небо и земля впрямую "увидели" друг друга, и по-новому зазвучали излюбленные казаринские образы, такие, как дождь и снег. Снегопад - прямая связь между облаком и полем, белизна снегов в ночи - световой "ответ" луне и звездам. Это все очень важно, поскольку речь в конце концов заводится о связи вещи и духа, о человеке как о перекрестке жизни и смерти. Образ креста отработан Казариным во многих стихах как символ. Теперь он, состоящий из болезненно протяженных вертикали и горизонтали, необходим как начало новой "системы координат". Почти пустота, только крест и круг. Сибирские поля не зря видятся поэту "круговыми" - их граница бесконечна. Горизонт, окоем - не предел, но способ расширения взгляда: Как осторожная жердь из тумана наружу - светоносная твердь упирается в сушу. Вертикаль эту лес подломил на востоке: притяженье небес - потому и высокий. Крепко стоя на ногах буквально в центре мира, ощущая притяженье земли и небесной высоты, поэт чует издалека еще одну мировую границу - между морем и сушей, между праматеринской солью и пресной, "каменной" твердью сибирских снегов. "Пересоленная плоть в самом центре недосола", - это взгляд на человека не только в пространстве, но и во времени. Задаваемый подобным образом масштаб уже легко вбирает и подчиняет себе случайные находки, которыми все-таки соблазняется неистовый "смотрельщик" Казарин, увидевший в поливальной машине двух японок с веерами и не преминувший вставить красивую штучку в свое поэтическое окно. Интересно, как внешний вид казаринских сборников, может быть, вопреки намерениям оформителей, точно соответствует их содержанию. "Пятая книга", с ее белой обложкой и непропечатанными буквами во многих строках, сама похожа на затоптанный и испещренный птицами снег. Точно так же сборник "После потопа", где детский формат и дешевенькая голубизна обложки забавно сочетается с "черным человеком" Казариным на первом развороте, внешне соответствует тому недозрелому и "демоническому", что присутствовало в стихах. Помнится, еще тогда мне хотелось написать рецензию на сборник и высказаться в том смысле, что новая метафора - еще не новая картина мира. Возможно, теперь Юрий Казарин больше в этом не нуждается. Еще остается пока некоторый "черный" пережим, искушение покрасоваться в обнимку со смертью, о которой частенько говорится всуе. Остается и раздражает местами стилизованный русский перепляс. От России, конечно, больно и сердцу, и глазам, но мы находимся в том положении, когда можем назвать Россией и поле, и огород, и избу, и заводскую трубу. Наши пространства немеряны, роковым образом лишены порядка и структуры, и одновременно наши культурные контексты настолько нагружены, что Россия вся - один большой эпитет. Постановка его в стихотворение требует огромной работы, сверхточной конкретизации образа, без чего Юрий Казарин, бывает, обходится, полагая, что слово скажет само за себя. Впрочем, серьезного поэта всегда есть в чем упрекнуть, поскольку талант побуждает рисковать и вынуждает на пути вперед что-то оставлять "в тылу". Главное - есть само движение, вызревание, очищение от красивых избытков. Новый сборник Юрия Казарина дает представление о больших возможностях поэта и напоминает, что стихотворная форма - это химическая посуда такой крепости и чистоты, что при наличии катализатора слово в ней рано или поздно переплавится в золото. Ольга Славникова.