Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Студия 2013, 17

Чужие корни

Рассказ

С благодарностью - моей троюродной бабушке Нине, которую к несчастью мне знать не довелось

 

 

Екатерина Асмус, писатель, сценарист, СПб. Член Санкт-Петербургского  союза литераторов, член союза журналистов СПб и ЛО.  Лауреат премии "Золотой жук - 2011", СПб, за роман "Рок", лауреат премии "Золотое перо Руси-2012" за ряд сценарных работ. Неоднократно публиковалась в литературных журналах и сборниках как в России, так и за рубежом.

 

 

С благодарностью - моей троюродной бабушке Нине,

которую, к несчастью, мне знать не довелось.

 

***

Толпа серых с винтовками схлынула, как легкая волна.  Грузовик с солдатней, набитой в  кузов, вынесся из крепости. А генерал - в парадной белой форме с аксельбантами, остался лежать, как тряпичная кукла, с вывернутой неестественно шеей и - будто бы вылили сверху банку красного брусничного варенья – алые пятна на белом мундире растекаются, шевелят щупальцами, как медузы в море…

Нюточка на море была недавно и помнила, как боялась с медузами  играть -  они такие же скользкие, как желе, но вовсе даже не красные, а просвечивают. Вздохнув, поковыряла пальчиком краску на большой дубовой оконной раме, покрутила латунный шпингалет. Затем опустила белую кружевную занавеску затейливого плетения. Пойти бы спросить у мамы, зачем на генерала банку варенья вылили, а - боязно, потому что приказано из детской не выходить и в окна не выглядывать. Но ведь скуууучнооо! Взрослые в последние дни говорят полушепотом, и из дома – ни ногой. Потому что какая-то «леворюция». Так вроде бы. Нянечке Корине строго наказано: малышку из дома не выпускать. И вот, грусти тут, в одиночестве. Куклы хоть и нарядные, но надоели и вовсе глупые. А мебель в кукольном доме уже десять раз   переставлена! Уютную детскую свою Нюточка любила. Но уже давно   в гости никто не приходит, а одной играть - не интересно. Спросить бы, когда же кончится она, эта «леворюция»! В прошлом году у малышей - кузенов Томиных - была корь. Их тоже никуда не отпускали, и к ним нельзя было. Целый месяц! Но потом зато устроили чудеснейший детский праздник ко Дню ангела старшего братца Иленьки! В большом особняке на Фонтанке, в зимнем саду, была устроена настоящая Африка! Пальмы с бананами, ананасы, апельсиновые деревья в кадках и море невиданных цветов. А как пахли! Детям разрешили самим срывать плоды с деревьев! Потом играли в прятки. А потом было представление с настоящими артистами! Нюточке они очень понравились, особенно когда девочка, примерно ее возраста танцевала танец Ангела. Беленькая, хрупкая, вся в кисее и вся  - как Ангелочек с Рождественской елки!

На сладкое вынесли торт, высотой ровно с младшего Мишеньку Томина, а маменька тогда все бледнела да покашливала, а потом так посмотрела на папеньку, что тот покраснел..

А потом, дома, Нюта подслушала, что маменька плакала и сетовала, что за графа Томина замуж не вышла - думала папенька богаче будет.

«Так, вот» - Нюта, раздумывала, сидя одна в детской - «вот когда пройдет «леворюция», то может быть папа тоже  устроит детский бал, и…» Но помечтать - не успелось. За дверью послышались взволнованные родительские голоса. И очень хотелось подслушать. Все знают, что это нехорошо, но уже неоднократно Нюточка убеждалась, что иначе все самое важное  и интересное пропустишь.  Дождавшись, когда голоса удалятся, Нюта решилась на отчаянный шаг. Тихонечко приотворив дверь в коридор, она прокралась к дверям   маменькиного будуара и затаилась в складках тяжелого бархатного занавеса с кистями и  «бомбошками», украшавшего дверной проем.

-  Боже! – срывающийся от слез и тихой истерики голос маменьки,- Что же теперь с нами будет? Мы же все погибнем!

 

- ШШШ! – ( это уже папенька)- тише. Леленька, родная, доверься мне, я найду выход…

- Выход! Разве ты можешь найти выход!…Генерал Мертенс до дверей не успел дойти, как они набросились на него и разорвали в клочья. А потом вошли в дом и расстреляли всех, даже малышей! И вынесли из дома все ценное имущество, даже ордена пожалованные генералу за заслуги!"-

"Послушай, Лелюшка, - голос папеньки дрожит, - послушай, я пытался связаться с моей тетей, в Варшаве, она могла бы укрыть нас, но письма не доходят…

 -Ну, хватит! – маменька уже не плачет, она сердится. – Хватит. Я знаю, что ты не способен принимать решения! Год назад нужно было уехать, ты должен был догадаться…

-Анеточка!! Идите молоко пить! От неожиданности Нюта вздрагивает – это голос нянечки, ой, сейчас не поздоровится, если только быстро-быстро добежать до столовой. На цыпочках, стараясь быть абсолютно бесшумной, Нюта мышкой шмыгает во второй коридор, и там, уже приосанившись и, чуть отдышавшись, отвечает: « Я иду, Кориночка.» 

 

***

Муська, по прозвищу «худая», старательно копалась в мусорной куче. Старая, потрепанная алкоголичка, она получила свою кличку  за исключительную худобу, присущую, зачастую, сильно пьющим людям.  Ее усохшее, желтое, длинное тело казалось совсем износившимся, мятым, а лицо - будто пожеванным. Однако, несмотря на преклонный возраст и удручающе порочный образ жизни, Муська была еще  крепка и вполне самостоятельна. Во всяком случае, ежедневный обход помоек она не пропускала. Ну, разве что дружки приносили водки на несколько дней, и тогда она устраивала себе запойные «выходные». Муська держала «хату». То есть - пускала дружков на постой на занимаемую ею, по закону, жилплощадь. За еду, за выпивку, а иной раз и за некоторые иные услуги. В огромной захламленной коммуналке, кои никогда не выведутся в Петрограде, как его не назови, около черного входа располагались ее апартаменты, общей площадью 16 квадратных метров. Поскольку имущество Муську не обременяло - давным-давно все было пропито – места собутыльникам хватало. Тут стоял в прошлом белый, а нынче невразумительного цвета пластиковый стол, покрытый стародавней газетой, 4 колченогих стула, с сидениями до того грязными, что садящийся буквально прилипал к обивке, а на полу валялись клочковатые матрасы, на которых   всегда кто-то спал, завернувшись в нечто, смахивающее на бывший настенный коврик. На подоконнике громоздилась стеклотара – в ожидании сдачи в приемный пункт. В этом райском уголке, зачастую фасовали травку и кокс или делили ворованное, а то и били кого-то смертным боем,  а потом тихо, ночью, выносили подальше со двора. Соседи волком выли от Муськиных гостей, сколько раз жалобы писали, в прокуратуру, да в различные судебные инстанции. Но - все впустую. Менты Муську покрывали, регулярно выпивали у нее «на халяву», да и с дружками ее проворачивали какие-то темные делишки. Ну, и потом, Муська   уже много лет районное отделение обслуживала, а считалась она бабой горячей,   неуемной и  "готовой на все", несмотря на возраст. Сидела она всегда во главе стола, как генеральша, напялив блондинистый, свалявшийся длинноволосый парик, при полной боевой раскраске, как в прошлые, героические свои   времена, когда была она еще молодой актрисой, да не просто начинающей, а уже блеснувшей, схватившей славы и оваций. А теперь, Муська, надев все свои пластмассовые драгоценности, любовно собранные по помойкам, парадное люрексовое мини-платье "с напуском",  не скрывавшее варикозных, худых и не слишком чистых ног ее, туфли с золотыми облезлыми каблуками, царицей возвышалась над разношерстной, замызганной компанией опустившихся маргиналов и пьянчуг. Смотрела она на сожителей своих снисходительно, попивая водку из граненого стакана, помада, всегда алая, размазывалась по подбородку, а зеленые тени собирались в углах морщинистых век. Если кто-то из мужичков ей хоть в чем-то возражал, Муська презрением обдавала провинившегося и цедила: «Да я, тебя, целиком щас сюда запихну!» И похабным неоднозначным жестом раздвигала длинные и тощие свои ноги, под угодливый сальный хохоток остальных прихлебателей. Потому что знали – запихнет и не подавится! Но вообще, баба она была добрая, никогда для дружков денег не жалела. Каковые, кстати, у нее водились. Потому как обход помоек давал Муське постоянный доход. Она выискивала в бачках разное барахлишко, а потом продавала в переходе метро. И ведь почти новенькие вещички иногда попадались!

- О! - хвасталась она, примеряя очередную шмотку, - смотри-ка какую красоту выбрасывают «новые русские»! Если б каждый день такое находить, так уже бы я миллион заработала!

Мыль о миллионе давно терзала Муську, ни на минуту не отпуская ее. Ей все казалось, что фортуна улыбнется, подкинет шанс, а с миллионом-то  хватит на пропой пожизненно, да еще и на шикарные похороны останется.

   О нем же, о миллионе думала Муська и в этот день, исследуя очередную помойку. Добыча уже дня четыре подряд была - не ахти. Но соседка сверху, промышлявшая милостыней в переходах, дала адресок у нового кооперативного дома. С утра, раненько, Муська двинулась на разведку. И вправду, куча у бачков выглядела внушительно, видно мусоровозка дней десять не приезжала. Муська внимательно оглядела фронт работ. В первую очередь привлекла ее внимание старая, ободранная прикроватная тумбочка. Подергала Муська ящик – глядь - а он на замке. Муська аж испариной покрылась от ожидания – замком-то ее было не удивить – первый муженек профессиональным взломом занимался. Привычно согнув выдернутую из прически шпильку, Муська недолго боролась с ящиком, пока, наконец, тот не раззявил свою деревянную пасть…. Полную денежных бумажек, закончивших свое хождение лет пять  назад. Смачно плюнула Муська в сердцах, да прямо на бумажки. Бабка какая-нибудь безумная, змея подколодная, видно от родственников все деньги-то прятала, а потом госзнаки поменяли  и - тю-тю бабка твои накопления… Да еще и под замком хранила. «Ну, народ убогий – жить не умеют» - возмущалась Муська, продолжая копаться в окружающем тумбочку мусоре – « ни жить красиво не умеют, ни помереть!» Вновь представила она свои похороны – в дубовом гробу, в розах, да на литераторских мостках, в толпе знаменитостей – в том, случае, если с еще не найденного миллиона останется достаточно…  И с удвоенной силой начала рыться в куче тряпья, старательно проверяя каждый карман выброшенных юбок, брюк и пиджаков.  Шмотки, кстати,  попадались хорошие – хоть сразу на продажу, видно и впрямь в дом «новые русские» заселились, не обманула соседка-попрошайка. Для себя Муська отложила: кружевную розовую юбку, чулки зеленые, с люрексом (всего-то четыре дырки – а уже выбрасывают!) и волшебной красоты, цикломеновый с белым, полосатый кардиган.

   Остальное - в бизнес, решила Муська, оглядываясь кругом, в поисках тары, для выноса добычи.  Наконец, на глаза попалось нужное: из переполненного бачка торчал довоенный фибровый чемодачик, изрядно помятый, но задорно поблескивающий никелированными уголками и защелками.  Хищно оглянувшись, Муська бросилась к добыче. Не раз слышала она от товарок рассказы, как вот в таких-то невзрачных чемоданишках и находились жемчуга и бриллианты, спрятанные за обшивкой чокнутыми одинокими старикашками. Замочки подались просто – щелк – и чемоданчик заулыбался во всю ширь обклееной веселенькими обоями глотки.  На землю посыпались старые фотографии. Муська, как дама образованная, знала, что некоторые из них тоже денег стоят в комиссионном магазине, особенно – такие плотные картонные прямоугольнички со старинными господами и их матронами в нарядных шляпах. Поэтому, быстренько собрав шмотье в первый подвернувшийся, почти не рваный полиэтиленовый пакет, она прихватила чемоданчик и направилась в сторону дома, чтобы хорошенько рассмотреть находку.

Оказавшись в родной халупе, Муська вытолкала взашей пару засидевшихся за пустым столом алкоголиков, приказав им без водки обратно не возвращаться, и умостив на столе чемоданчик, внимательно принялась за осмотр старых фотографий.

 

***

Нюточка взяла большое, игрушечно-красное яблоко и, пока няня Кора судачила о чем-то с горничной Томиных - Дарьюшкой, пошла искать чудесную девочку в костюме Ангелочка.

Самое трудное – не заблудиться в коридорах. Упаси Бог в людскую попасть – то-то переполох начнется! И тебе попадет и нянюшке, а горничной Дарьюшке тем паче, потому что «робенка одного без догляду отпустили». А уж маменька как посмотрит!  Нюточка даже вздрогнула, вспомнив пронзительно-стальной взгляд матери, предназначавшийся каждому провинившемуся, не исключая и отца. Под землю провалиться хочется немедля - вот как маменька смотрит в гневе. Однако, уже больно охота на девочку вблизи посмотреть, а может -  и подружиться получится? Такая она хорошенькая – прямо прелесть! Успешно миновав большую лестницу ( все лакеи в праздничной зале заняты), проскользнув мимо буфетной, откуда доносились голоса, причем один явно распекал, а другой – умоляюще попискивал (ух, и строгий же здесь дворецкий Пал Иваныч- жуть), Нюта добралась – таки до искомого. Двустворчатые двери вели в небольшой  овальный зал, где иногда Томины давали камерные фортепьянные концерты. Как-то под Новый год, когда вся ребятня участвовала в домашнем спектакле, в этом зальчике была устроена раздевалка и гримерная, вот и подумалось Нюте, что артистов тоже могли там разместить. И не зря ведь подумалось, недаром  Генрих Карлович по  арифметике всегда хвалит за сообразительность. Из-за дверей доносился смех и веселое  многоголосье. Нюта немного помедлила: и войти боязно, и в коридоре стоять долго опасно - заметят и заругают. Тихонько толкнув створку,  она тихонечко проскользнула внутрь. Актеры сидели за столом, не иначе, как домоуправитель Томиных получил распоряжение  подать им  праздничный обед, в честь тезоименитства отрока Илии. Трапеза поминутно прерывалась взрывами смеха, видно был среди присутствующих хороший рассказчик, с целым ворохом веселых историй.

А чуть поодаль от взрослых, у красиво задрапированного окна, на высоком табурете,  сидела та самая девочка, в костюме ангелочка и расчесывала деревянным гребнем свои длинные бледно-пепельные волосы. Игрушечно-красное яблоко, точно такое же, как и у Нюты в руках, лежало перед ней на столике. Тоненькие ножки в белых колготах трогательно болтались, не доставая до блестящего паркета. Еще раз бросилось в глаза - какая она хрупкая и  маленькая.

Нюта стала потихонечку подбираться к девочке поближе, стараясь не шуметь, чтобы взрослые не заметили. Девочка глянула в зеркало и увидела Нюту в отражении. Обе замерли.

Но не произнесли ни звука. Тогда Нюта подошла совсем близко и смущенно встала у кресла. Когда задумала знакомиться – было все просто, а теперь? Ну что говорить? Как начать? Подумав, она молча протянула девочке яблоко. Та посмотрела на него, потом на свое такое же, лежащее на столике  и – обе засмеялись. 

- Ты кто? - первой спросила девочка, отсмеявшись. Голос у нее оказался высокий и какой-то взрослый, уверенный.

- Я – Аннета. Сегодня у моего кузена День Ангела, и мы с маменькой и папенькой в гости приехали… - вежливо начала Нюта, но девочка перебила ее : « А почему ты торт красивый есть не пошла? Я видела – вынесли -  такой розовый весь ..». И она мечтательно улыбнулась.

- Да ну его! - воскликнула Нюта – надоели уже сладости, а потом ведь слушать  заставят, как Мишенька маленький стихи читает, а он запинается все время - скушно!  А ты торт попробовать хотела? – вдруг спохватилась Нюта, жалея, что не прихватила с собой кусок.

- Нам не полагается, - важно сообщила девочка, - артисты должны фигуру соблюдать, особенно балетные. Сама посуди, после тортов, какой же партнер мне поддержку в па-де-де сделает?

Нюта не все поняла из сказанного, особенно насчет «па-де-де» и «поддержки», но прониклась уважением к серьезности занятий, не позволяющих есть вкусные торты. Она, наконец, осмелела и решилась спросить:«А  тебя как зовут?»

- Магдалина Дали! - нараспев, как на сцене объявила девочка.

- Так ты настоящая итальянка? - округлила глаза Нюта.

- Нет, это мой сценический псевдоним - гордо заявила Магдалина. – А по настоящему я – Мотя Данилович. Но ты можешь называть меня Мадя, так меня дома зовут.

- А где твой дом? - заинтересовалась Нюта.

- А здесь, - расхохоталась Мадя, указывая рукой на группу взрослых за столом, – мы – знаменитая труппа Дали. Папаша мой - и директор, и режиссер, и пьесы пишет, а маман - актриса, переезжаем из города в город, где есть ангажемент, там и живем.  Эту зиму вот - в Петербурге прожили, а на лето к морю поедем, в летних театрах комедии играть.

- И ты играть в комедии будешь?

- А как же без меня? Почитай, половина пьес для меня и для маман написаны! Мы – актрисы ведущие! – сообщила Мадя, явно рисуясь перед новой знакомой. – Если нет меня, то все спектакли отменяются! Мы когда  прошлым летом по Крыму  гастролировали, то папаша меня в Ливадии на вокзале забыл! Ну, приехали они в театр, уже в Массандре – глядь -а меня-то и нету – так все спектакли отменили,  и катер нанимать пришлось папаше, чтобы срочным образом меня к следующему вечеру привезти.

Рассказывая эту историю, Мадя  беззаботно хохотала, а Нюта только цепенела и млела от такой беспечной удали. Вот если б с ней такое приключилось! Да она бы тотчас со страху умерла!

- И ты не испугалась ? Одна, в чужом городе???

- Поначалу, немножко, конечно, испугалась – подумав, призналась Магдалина. – Но потом -вспомнила! Выручку-то всю с Ливадии папаша в мою куклу зашил! А значит – скоро хватится меня, и искать поедет! Поэтому, я спокойненько пошла в вокзал, и стала там лимонад шипучий пить и мороженое есть. Полдня там просидела, все роли повторила, а к вечеру – слышу – двери вокзальные хлопают, суета какая-то беготня и  папаша страшным голосом, как в спектакле про Отелло  кричит: «Признавайтесь, сатрапы, кто дочь мою родную выкрал, восходящую  жемчужину Императорского театра!»  - Императорского! Умора, да и только! Ну, я и вышла к нему, чтобы он весь вокзал не разнес, ни за что же не признается, что сам виноват.

Нюта слушала как зачарованная. Все это абсолютно не походило на жизнь человеческую, в Нютином представлении. Забыл  дочку на вокзале! Как такое вообще может быть???

- Да как же такое вообще могло случиться? – не выдержала она – а маменька твоя, тоже не заметила, что нету тебя в поезде?

- Маман в это время платье новое мерила, к премьере. В нее портниха сто булавок воткнула – куда ж ей за мною-то смотреть! Остальные – сундуки да костюмы спешно грузили, а папаша…. – тут Мадя замялась, но ненадолго. – Выпил он, понимаешь… ну, лишнего выпил. Когда в Ливадии спектакль последний отыграли, а все наши вечера с аншлагами прошли, директор театра с папашей так расчувствовались, что никак  из буфета выйти не могли. Сами шампанское пьют и - друг другу: « Вы - лучший в Империи режиссер!» «А у Вас – лучший в Крыму театр!». Потом новую бутылку откроют – и опять – давай друг друга нахваливать. Досидели до того, что к поезду стали опаздывать,  так что все бегом, да кувырком, а извозчика пришлось просить, чтоб папашу на себе до поезда доволок и в вагон погрузил.

- А ты-то что ж в поезд не села – не успокаивалась  Нюта.

- А я на шляпки загляделась – беспечно заявила Магдалина. У вокзала французский магазин был с новыми модами. Дай, думаю, посмотрю, пока все вещи выгружают. А потом, когда оглянулась -  уже наших никого  не было. Когда вырасту, из Франции шляпку такую себе выпишу – с вуалью и белыми перьями.

В этот момент дверь неожиданно распахнулась и домоуправитель Томиных - Пал Иваныч,  явился на пороге. Нюта только и успела - юркнуть за тяжелую портьеру и тряслась там мелкой дрожью – видно ее хватились и ищут по всему дому! То-то будет скандал! Но криков почему-то не последовало. А просто подошел Петр Ильич к сидящим за столом, пошептался о чем-то с представительным мужчиной, обладателем крупной породистой головы, получил от того утвердительный кивок на свои речи и застыл у дверей, в ожидании чего-то.

- Встань, Магдалина Дали! – раздался мужской звучный, уверенный  голос.- Ступай с Павлом Ивановичем к их Высочествам. Видеть тебя желают.  Так порадуй их своим великим искусством.

А Мадя - то! Вот уж, воистину – актриса! Сидела - как ни в чем не бывало – глазки долу, а, услышав эти слова, чинно встала и направилась к двери, покачивая ангельскими крыльями.  И ни словом, ни жестом Нюточку не выдала, вот молодец!

Выждав немного, Нюта  выглянула из своего укрытия. Артисты продолжали болтать и смеяться, слышался звон бокалов и веселый перестук ножей и вилок. Нюта на цыпочках юркнула к двери, с замиранием сердца отворила ее и выскочила в коридор – на самый свой страх и риск. Однако же – видно, сегодня день был везучий, обратный путь не чинил препятствий, и, пролетев пулей все коридоры, Нюточка тихонечко прошмыгнула обратно в бальную залу.

А тут стоял такой шум, суета и веселье, что смешаться с веселой ребячьей толпой не составило труда. Чуть отдышавшись от пробежки, Нюта стала высматривать, куда же делась  Магдалина. И увидела: Мадя в своем костюме ангелочка стояла в центре залы, вокруг нее крутились нарядные и раскрасневшиеся от игр ребятишки, а перед ними, непрерывно тараторя по-французски, суетился юркий, черноусый господин.  Наконец, он пристроил невиданный  ящик на трех длинных ногах, накрыл его зачем-то черной тряпкой и встал, явно чего-то выжидая. Нюточка завертела головой, желая у кого-нибудь спросить, что же это будет – неужто фокусы, как вдруг услышала болтовню старшей дочери Томиных -  красавицы Лизаньки и ее закадычной подруги – Ольги Штольц.

- А маменька-то  что сказала?

- Да что маменька - засмеялась только и говорит: «Вольно ж сыну моему в День Ангела делать все что захочется!»  И дальше танцевать пошла – у нее все вальсы расписаны, разговаривать ей недосуг.

- А Гранд-маман теперь что сделает? 

- Недели две с маменькой разговаривать не будет! А той этого только и нужно, дня не проходит, чтобы они не поссорились.

- Бедный папенька ваш, как же ему с ними трудно!

-Да нет! Он как из присутствия вернется, так отобедает и говорит – я – работать, дорогие мои, должен, так что прошу не беспокоить. В кабинете запрется – только его и видели!

Ольга Штольц рассмеялась: «Ох, Лизанька, счастливые вы – все балуют и никто не строжит. У нас бы дома - нипочем не разрешила маменька с артисткой  на фотографическую карточку сняться!».

Ах, вот оно что! Вот тут-то Нюта все и поняла. Фотографические карточки! Не так давно, на ее собственные именины ездили они с маменькой и папенькой на Невский проспект, в фотографическое ателье Иоганна Карловича Метте. Все утро наряжались (особенно маменька  - целый час ее в карете дожидались). А когда зашли в ателье - Нюте сказали, что скоро вылетит птичка. Правда, потом оказалось, что птички не будет, а только искры вспыхнули с шипением так, что Нюта вздрогнула, испугавшись, но все равно - ей понравилось – и белая с позолотой  мебель, и бархатные занавеси, и сам Иоганн Карлович, колдовавший под черной тряпкой в огромном деревянном полированном  ящике. А карточка  эта в рамке сейчас на стене в гостиной висит.

   А недавно приезжал маменькин младший брат –  молодой дядя Буша. Он очень умный, в круглых блестящих очках и все-все знает. И рассказывал, что самая новая мода – это приглашать фотографического мастера на балы, дабы запечатлеть все празднество целиком. Маменька тогда удивлялась – как такой большой аппарат привезти, а дядя Буша сказал:

« Большой и не нужен, потому как теперь есть размер «пти», специально для вояжей».

Вот значит, что! Вечером беды не миновать. Маменька до ночи в обморок падать будет и плакать, потому что опять у Томиных -  новшество самое модное - а папенька – извиняться и утешать.

 А тем временем, Дарьюшка привела абсолютно счастливого Илюшу, смотревшего на Магду неотрывно и с таким обожанием, что Нюта даже обиделась: еще недавно, на Осеннем балу они  тайно поклялись друг другу в вечной верности! Маленький Мишенька бежал за ними, явно что-то канюча и ни слушая никаких возражений. После недолгих пререканий между братьями,  (победа явно осталась за младшим), Дарьюшка подвела обоих к Магдалине и они чинно встали, по обе ее руки, а точнее – по оба крыла, ровно  перед черноусым французом, который начал колдовать что-то в своем аппарате, не умолкая ни на минуту. Шипение, треск, фейерверк искр, блики озаряют бледное личико Мади и совершенно счастливые мордочки братцев Томиных.

   И тут Нюточка не выдержала. Она ринулась к черноусому, и, присев вежливом реверансе, быстро проговорила по-французски: «Месье, сделайте мне тоже, пожалуйста фотографическую  карточку с ангелом». И, мгновенно оттеснив кузенов Томиных она встала рядом с Магдой молясь, чтобы француз полыхнул своим огоньком до того как опомнится маменька и велит Коре немедленно оттащить ее от аппарата. Шипение, треск, искры, и в дыму – улыбающееся лицо черноусого произнесло: «Фотокарточки для мадмуазель будут доставлены на дом».

А дальше произошло то, чего и следовало Нюте ожидать. Няня Корина, вся бледная, подошла и сказала, что они срочно вынуждены уехать домой. Маменьке неожиданно стало дурно, да настолько, что ей немедля  надлежит лечь в постель.

 

***

   Медленно тянется чинный семейный обед. Маменька страстно соблюдает этикет, даже в самых не подходящих для этого условиях. В путешествиях, на даче, где бы то ни было – всегда и всюду – полная сервировка, серебро и хрусталь, свежие розы, крахмальные салфетки с вышитыми гладью вензелями-монограммами - причудливо вплетенными в узор заглавными «К». Нюта, которой положено в это время  играть у себя и не мешать взрослым, тихонечко прокрадывается в коридор и занимает позицию в темной нише на огромном старинном резном дубовом сундуке. Очень удобное место - с одной стороны - слышно что взрослые говорят в столовой ( да, да, подслушивать, конечно не хорошо, но в последнее время такое кругом твориться, что можно умереть от любопытства и неведения!) А с другой стороны – всегда успеешь юркнуть  в соседний коридорчик, ведущий в детскую, ежели кто из прислуги направится из кухни и в гостиную. А скорей всего - и не  пойдет никто – самое надежное время это - когда супницу уже унесли, а до кофию еще дело не дошло. Маменька с папенькой будут как всегда долго спорить, все в доме знают, что входить в это время в столовую  - наживать лишние неприятности, все одно маменька потом отругает, за то, что разговору помешали. А посему, как  горничная горячее подаст, так вся прислуга на кухне собирается – посудачить о своем, и точно полчаса никто оттуда и носа не покажет. А уж потом забегают – с кофием, сливками,  пирожными и кексами. Маменька после споров, обычно,   не в духе, так что раз пять блюда обратно отошлет – то  нужно подогреть, то остудить, или еще что-нибудь.

Сегодня разговор у взрослых и вовсе неожиданный и странный.

Маменька: «Искать нужно фамилию из прервавшегося рода, но непременно дворянскую, и чтобы не было сомнений в том, что семья исконно русская».

Папенька: «Шшш… Тише, дорогая, прислуге об этом знать нет необходимости!»

Маменька (раздражаясь и повышая голос): « Господи, ну за что мне все это! Почему я не вышла за графа Томина! Вы разбили мое сердце, Николя, украли мою молодость и ничего кроме попреков я от Вас не вижу! А теперь еще и жизнь моя под угрозой, по вашей милости!»

Папенька: « Но дорогая. Кто же знал!  Кто же мог знать! Ведь всегда в фаворе были уроженцы немецких земель при Российском дворе!  И карьера моя была бы неминуемой, если бы не  война и народные волнения!»

Маменька: « Нас растерзают, расстреляют, ограбят!.. Теперь, когда иностранцев так ненавидят» - ее голос прерывается судорожными всхлипываниями.

Затем – тишина. Только чинно звякают серебряные вилки и ножи о края драгоценных сервских фарфоровых тарелок.

 

***

   Муська – худая, сосредоточенно сопя, исследовала содержимое найденного  чемоданчика. То и дело слюнявя пальцы, она перебирала фотокарточки, коих тут оказалось немало. Но вот только добычи настоящей было – пшик! В основном черно-белые любительские  карточки каких-то людей, неустанно тиражировавших свои образы. Но кое-что все же нашлось. Те самые – картонные старинные прямоугольнички с красивыми надписями и нарядными людьми. На одной – представительный солидный мужчина, с усами, в военной форме и при орденах. Явно - немалых чинов дядя. На другой – моложавая дама в умопомрачительной шляпе и затянутой тонюсенькой талией. На плечах небрежно накинута чернобурка, у горла – камея драгоценная и такие же серьги. Лицо надменное, губы поджаты в ниточку, глаза горят.

«Ну, и стерва, должно быть!» - подумала Муська – «Одно слово – богатейка!»

А вот и семейный портрет – солидный господин, злобная мадам и маленькая  круглоглазая девчушка в белом пышном платьице с огромным бантом  в кудрявых волосах, прижимающая к груди нарядную куклу с улыбчивым фарфоровым личиком. Фотографии этой девочки в разных платьицах попадались и еще, и – казалось - бы – ничего особенного они из себя не представляли, но какое-то смутное чувство закопошилось в Муськином сознании. Разглядывая карточки  не особенно внимательно Муська отделяла старинные от просто старых, как вдруг, рука ее дернулась, возвращая к глазам очередной картонный прямоугольничек. На этой небольшой фотографии были запечатлены две улыбающиеся маленькие девочки. Одна из них - та же, круглоглазая, что и на всех предыдущих фотокарточках. Только  тут  она была особенно  нарядно одета и красиво причесана. А вот другая… Худенькая и бледная, с прозрачными  глазами, длинными светлыми волосами,  она была - словно ангел рождественской открытки, а за спиной у нее виднелись настоящие ангельские крылья…

В глубоком волнении Муська вскочила из-за стола и заметалась на своих законных 16-и метрах, заваленных по углам  разным хламом. Наконец, она остановилась, в попытке сосредоточится и придать поискам нужное направление. Помедлив минуту, Муська бросилась к колченогой тумбочке, стоящей у окна и, порывшись в ее недрах , извлекла из самых глубин еще один  картонный прямоугольник. Сев снова за стол, Муська положила обе картонки рядом. Сомнений не было. Они были идентичны. Правда, фото из чемоданчика сохранило свой первозданный вид, а фото из Муськиной тумбочки было пожелтевшим и изрядно засиженным мухами, но девочки на них были, безусловно, одинаковы.

Несколько минут сидела Муська, как громом пораженная. Затем, взяла свеженайденное фото и стала вертеть его в руках, внимательно разглядывая. На обороте неровным детским почерком было написано:«Нюточка Коробина и Мадя».

А что написано было на ее собственной фотографии Муська с детства помнила: «Актрiса Магдалiна Дали и Аннета фон Кортц. 1916 годъ, январь». Красиво и с претензией.

 

***

   Военный инженер Николай Александрович фон  Кортц удрученно и неподвижно сидел у стола в своей роскошно обставленной библиотеке, служившей ему и рабочим кабинетом. Снова и снова прокручивал он в мыслях давешний разговор с женой. «А ведь права… Права! Боже ты мой, но как решиться мне, как… Это же немыслимо! Предать память предков… отказаться… Ох, Боже, помоги!». Николай Александрович жену любил безумно и страшно боялся ее гнева. Вспоминал каждый раз, что не вышла она замуж за богатого и блестящего графа   Томина, а предпочла его, молодого, но подающего надежды на большую карьеру. «Не оправдал! Погубил!» - терзал себя вновь и вновь бедный Николай Александрович. В последнее время, в такие моменты он всегда вспоминал слова Государя Императора, выпорхнувшие как-то за пределы семейного круга и облетевшие  в момент всю столицу:"Лучше один Распутин, чем десять скандалов с Императрицей в день". Прогрессивная общественность тогда пришла в полное негодование. И так-то только и судачили о «старце» Распутине и Императрице Алекс, весьма, притом, недвусмысленно. Поговаривать тогда начали и о безмерной мягкотелости Самодержца. А Николай Александрович  прекрасно понимал чувства своего царственного тезки. Скандалы и ему были столь невыносимы, что он был готов выполнить самые нелепые требования, признать любую, несуществующую вину свою, лишь бы прекратились упреки и слезы, доводившие саму возмутительницу спокойствия до нервной горячки.

Вот и теперь, когда семейный доктор уехал, выпив чаю, а Ольга Алексеевна забылась тяжелым сном, присматриваемая сиделкой, Николай Александрович вновь и вновь переживал из-за размолвки, произошедшей между ними этим вечером.

Как заведенный, он ходил по кабинету, запутавшись в дыму выкуренных сигарет, как  неведомая глубинная  рыба в мутной толще воды. Когда же  первый луч зари сверкнул на позолоченном шпиле крепости, Николай Александрович присел к столу, почти не дрожащей рукой придвинул к себе чернильницу,  взял гербовую бумагу и, аккуратно обмакнув перо, вывел изящным своим почерком «В Канцелярiю Его Императорского Величества по принятiю прошений на Высочайшее Имя приносимых. Прошенiе …»

 

***

   Папеньку в последние дни  - не узнать. Ходит печальный, чем-то озабочен и как-будто испуган. Наверное, из-за маменьки. Она опять больна, приезжал доктор, говорит:  «Нервы, нужно ее беречь! У Вашей супруги тонкая душевная организация!» Дома все ходят на цыпочках и говорят в полголоса.

А сегодня папенька пришел внезапно радостный, маменьку обнял и говорит: «Дорогая, все уже позади, я поступил так, как вы хотели, я получил Высочайшее Соизволение от Государя Императора на перемену фамилии, о чем сегодня утором и пришло письменное уведомление! И я нашел для нас хорошее дворянское имя, не имеющее наследников – «Коробины.»

Повисает зловещая тишина. А потом маменькин, абсолютно металлический, голос произносит: « Ко-ро-би-ны???» То есть, вы хотите сказать, друг мой, что мне теперь по гроб жизни именоваться Ко-ро-би-ной???»

Папенька в смятении оправдывается: « Но Лелечка! Это старинная дворянская фамилия, еще при Иване Грозном… И потом, ты же сама говорила, что нужно соблюсти первую букву, чтобы не менять монограммы на белье и посуде!»

Далее - слышится звук падающего стула, сдавленные рыдания, виноватое бормотание и удаляющиеся, под шелест платья, торопливые шаги. Ну, понятно – маменька – в спальню и – плакать, папенька на коленях стоять весь вечер и утешать. Последний вскрик: « За что мне, Господи!», затем - хлопает дверь в глубине квартиры, еще мгновение и - воцаряется мирная тишина.

Нюта, сидя в своей комнатке пытается поразмыслить над услышанным.

«Странно, ей Богу» - думает она – « и вправду, зачем менять такую родную и любимую фамилию «фон Кортц» на неизвестных никому «Коробиных»?»

Вот у артистов, например, бывают придуманные имена – «псевдонимы», как у Магдалины.

Но не станет же папенька на подмостках играть? А уж о маменьке и говорить нечего. Тогда зачем? Зачем?

Вот была бы здесь Мадя – она бы точно разобралась, что к чему! Она хоть и маленькая, но такая умная и все знает. Нюта вытаскивает, спрятанную между книгами на полке,  фотокарточку и, улыбаясь, рассматривает ее. На матовой бумаге – две девочки - она сама и актриса Магдалина,  в костюме рождественского Ангелочка.

Тогдашняя скандальная история с фотокарточкой на удивление легко сошла Нюточке с рук.

Ожидая от маменьки самого сурового приговора – например – целый день стоять коленками на горохе  в темном  чулане, а потом - неделю сидеть без сладкого – Нюта укрепилась духом и приготовилась встретить кару достойно.  Но, ночью был вызван к маменьке домашний доктор, поставивший привычный уже диагноз «нервная горячка» и порекомендовавший немедленно отправить страдалицу в путешествие на лечебные воды. Утром же, спешно приобретались билеты на поезд в целебный курорт Минеральные Воды, новые наряды, и драгоценности, без которых на курорте нельзя появиться ни в коем случае. И уже к вечеру папенька повез любимую жену на вокзал, провожать. Поэтому Нютина возмутительная выходка прошла  без внимания, вроде как все и забыли о ней в суете. А через некоторое время горничная Томиных, милая Дарьюшка, передала Нюте через няню Кору маленький картонный прямоугольничек, на котором были запечатлены она сама и Магдалина. Понятно, что усатый болтливый француз прислал все карточки Томиным, а их матушка – добрейшая и веселая София Владимировна не забыла передать Нюте ее портрет. Вольное житье, особенно у младшеньких, в доме князей Томиных. Одна  только Гранд-маман иной раз забранится, да и то – умней будь, под руку не лезь, коли она  вечером в столовой  пасьянсы раскладывает!

А если подсмотреть, когда она одна  в креслах задумчивая сидит,  и если чинно так, потупив глазки подойти и в глубоком реверансе присесть, то не только по голове погладит старая Анна Ильинишна, но и к руке допустит, а, под настроение, может рассказать немало интересных историй .

 

***

   Вечер застал Муську-худую сидящей одиноко за бутылкой дешевой водки. Еще парочка таких же, непочатых, стояли в ожидании рядом на столе. Категорически отказывалась Муська к себе хоть кого-нибудь впустить. Соседи, которым надоел трезвон Муськиного звонка, сунулись, было, с претензией, но были немедленно выставлены вон.

- И к телефону не звать! Нет меня! – проорала она, захлопывая дверь в свою комнату, да еще и накидывая крючок, чтоб точно никто не пробрался.

-Пьянь, что б тебя – когда ты уж ты на тот свет за мамашей своей, уголовницей, приберешься? Навязал господь на нашу голову! – неслось из коридора.

- Не дождетесь – сдавленно прошептала Муська, тяжело опускаясь на стул. Слезы начали душить ее, и, пытаясь бороться с подступающими рыданиями, Муська налила себе ровнехонько полстакана и выпила залпом.

-Мама, мамочка - шептала она, улыбаясь сквозь слезы, и гладила поочередно пальцами фотографии, изображающие двух девочек с застывшими навсегда счастливыми улыбками.

Никогда  не разрешала она воспоминаниям, хранившимся за семью печатями, в  ее прежде пылком сердце, выплескиваться наружу. И вот же – выжгли замки эти в одночасье две старые фотографии. И нахлынуло, так нахлынуло – не остановишь... Ах, мама, мамочка, не дожила ты, Слава Богу, до сего дня. Ведь как надеялась, как радовалась Муськиным успехам в Театральном… Думала, наконец-то беды оставили их.

Мамочка  и сама была подающей надежды молодой актрисой, имела прекрасный ангажемент, даже после революции. А взяли ее в тюрьму прямо со сцены.   Вначале – за то, что «Магдалина Дали» - иностранная шпионка и «враг народа». А когда узнали, что она на самом деле – Мотя Данилович – то тем более не выпустили, а наоборот - выслали подальше от Столицы и поближе  к Северному морю.  Но и там играла Мадя в клубном театре далекого холодного города, только это и держало ее, да еще – загубленная, но не забытая любовь. Имя отца маленькой Машеньке, рожденной  в бараке, было известно, но произносить его вслух строго запрещалось. Чтобы не навредить ему, единственному, недосягаемому, знаменитому и востребованному новою властью. Однажды маме удалось добыть газету (ничего, что полугодовалой давности), и Машенька впервые увидела его на фотографии.  Улыбчивый, веселый, холеный смотрел он со страницы, а обтекающий его текст рассказывал о его новых ролях на  Фабрике «Севзапкино». Магдалина не плакала. Она ласково гладила фотографию, а потом целовала Машеньку и говорила: «Ты будешь актрисой, я тебе обещаю!»

   Муська снова наполнила стакан и выпила, не закусывая.

   В Центральном Театральном училище Машеньку любили не потому, что она и ее реабилитированная  мама к тому времени  попали в число жертв несправедливого террора. Ею восхищались,  прочили большую карьеру, сравнивали с уже известными, и намекали, что пойдет она и дальше многих. А мамочка все кашляла кровью и улыбалась, глядя на ту самую фотографию в старой обтрепанной газете. Хотя, в этом не было необходимости. Большие плакаты с его лицом, таким же веселым, беззаботным и холеным частенько можно было увидеть на афишных тумбах. Но мамочка так редко выходила из дому! И угасала на глазах, но все же не верилось, что что-то с ней случится. Неизменно помогала она дочери своей Маше учить роли, разбираться в психологии героев, грамотно строить свои перемещения по сцене. Словом, учила всему тому, чему в свое время научил ее собственный отец, актер, режиссер, сценарист и талантливый антрепренёр, сгинувший в горниле глобальных перемен.

Не стало Магдалины внезапно. Как-то утром Маша обнаружила ее  безжизненное, похолодевшее, изможденное тело. И грохнулась в обморок. Так и нашли ее подружки, зашедшие, чтобы вместе бежать в Театральное.

Вот тогда–то и случился перелом. Соседка, баба Клава, деревенская тетка принесла после похорон бутыль самогона в комнату к Машеньке и со словами: «Пей, девонька, станет лехше!» - разлила первую  порцию по стаканам. Глотнув, задохнулась Маша, и заплакала горько, а отплакавшись  - почувствовала: и вправду – полегчало.

Ну, а после, все казалось, что еще успеется, главное - чтобы не было больно, чтоб не вспоминать. Не заметила, как из Театрального выперли, но думалось как-то, что вот-вот восстановиться удастся – последний ведь курс остался… Ну, а потом уже и не думалось, а только казалось.

Наконец, пьяный сон сморил Муську. Укладываясь поудобнее головой на стол, она надеялась, что назавтра отпустят ее воспоминания, потому как борьба с жестоким похмельем – лучшее лекарство от душевных страданий. Последняя мысль мелькнула в ее голове, вызвав недоумение: « Почему же вторая девочка на фотографиях именована по-разному: то фон Корц, то Коробина? Эх, да тут без добавки горючего разве разберешься?»

И Муська, беспокойно засопела во сне.

 

***

Колокольчик в прихожей затренькал неожиданно и радостно. Давненько гости не приходили в дом! И Нюта с восторгом бежит к дверям, обгоняя горничную. На пороге – тетя Наташа, Таточка, как зовут ее в семье – двоюродная сестра папеньки - младшая и любимая. Нюта обожает веселую Таточку, тем более, что та никогда без гостинцев не приходит. Вот и сегодня, улыбнувшись, она прямо с порога вручает Нюте красиво упакованную коробочку – не иначе – марципаны из знаменитой немецкой лавки, что на углу Гороховой и Мойки. Таточка наклоняется и целует племянницу - губы ее неожиданно сухи, движения порывисты. На бледном лице – выделяются огромные тревожные глаза. Спокойную Таточку просто не узнать! Да что же такое со всеми происходит-то? А тетя Наташа, тем временем снимает пальто и, потрепав Нюту по щеке, устремляется по коридору в гостиную, где сидят и беседуют о своем взрослые. Нюточка спешит следом.

Тетя Наташа сдерживает себя у входа в гостиную, проводит рукой по гладкой прическе, словно ищет выбившийся волос, и, наконец, входит. Маменька светски улыбается. Папенька поднимается  навстречу,  пытается целовать щеки, руки, но Таточка, как-то невзначай отстраняется и, держа брата на расстоянии вытянутых рук, глядит пристально и внимательно в его глаза.

- Поздравить Вас, братец, я слышала, можно? – произносит она очень ровным и каким-то бесцветным голосом. – Получили Высочайшее Соизволение?

-Наташенька, голубушка! – папенька смущенно улыбается – Уже узнала? Откуда? Я ведь сюрприз готовил, никому не говорил! Вдруг бы и сорвалось?

- А если бы сорвалось, то что? – тетя Наташа напряженно всматривается в папенькино лицо. Под ее взглядом он все больше тушуется и, в смятении потирая руки, говорит: «Ну, Таточка, голубушка, ты же сама знаешь, как война все повернула! Ни я один, а многие соплеменники наши меняют фамилии… Чтобы показать, что мы не остаемся равнодушными, и что мы - не на стороне немецкого противника… Из патриотизма, так сказать, от преданности Престолу Русскому, Государю Императору нашему…».

Звон пощечины прерывает его сбивчивую речь.

- Лубочный ура-патриот - вот кто ты! Трус и негодяй!! – не выдерживает Таточка.

Но тут с кресла вскакивает маменька и шипящим змеиным голосом произносит: « А Вы Натали, значит, желаете семью любимого братца в жертву  вашей лубочной справедливости принести? Нас же могли перебить всех, как крыс, только из-за одной вашей глупой приставки «ФОН»!»

- Лучше быть мертвыми фон Кортцами, чем подлецами Коробиными! – выкрикивает Наташа

и пулей вылетает из гостиной, мимо торчащей в углу Нюты, не дожидаясь горничной, хватает пальто и выносится на улицу, прочь. Дверь захлопывается треском и повисает тягостная тишина. Папенька медленно опускается в кресло и обхватывает голову руками. Он сидит тихо-тихо, только плечи его мелко трясутся. Нюта не решается двинуться с места, чтобы не выдать своего присутствия. И даже маменька  не смеет нарушить этого молчания, только все сильнее раскачивается в венской качалке, гордо выпрямив спину до самого неестественного состояния.

 

 ***

Мрачнее обычного нависли крепостные стены, а еще недавно зеленые скверики у крылечек,  чернеют обгоревшими остовами некогда пышных кустов. Скучнооо! Гулять так и не пускают,  боятся чего-то. Да и погода не радует, тучи нависли угрожающе, ветер воет и по ночам  - страшно. Нюточка уложила кукол спать и залезла на подоконник – хоть  в окно  посмотреть. Но кругом – темень, ни огонька, будто все вымерло! Слышала вчера, как взрослые шептались о телеграмме доставленной из Думы в императорский дворец.

"В столице анархия. Правительство парализовано. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно".
И как будто,  Император, ознакомившись с этой телеграммой, сказал министру двора: "Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать!" 

Все  ждут чего-то, только не понятно - чего….

И когда ж она кончится, наконец, - эта «леворюция!»

ЕКАТЕРИНА АСМУС (Россия)

 

Версия для печати