Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Студия 2013, 17

Ужасный конец жильца Сапроновa

Рассказ

 

 

Мой дорогой Сапронов, как же так? Ты такой был живой и веселый, а теперь лежишь тихонько в полированном ящике, и под полой пиджака у тебя напихана смятая оберточная бумага. Это гробовщик мистер Баттерскуп подложил, поскольку у тебя грудная клетка провалилась и не держит форму, а надо быть красивым до конца, до опускания крышки. Старенький священник бормочет над тобой молитвы и мотает кадилом, на священнике застиранная, вышитая гладью, оранжевая с белой отделкой ряса. В церкви стоит не то чтобы дым, но туман, идущий из кадила и от свечей, горящих на высоком подсвечнике, стоящем возле гроба. На клиросе справа, за углом поют тоненькими голосами две монашки, «приидите, последнее целование дадим». Гости мнутся перед гробом, не спешат, священник ждет подле с большим желтым жестяным крестом.

Какая-то дама хочет подойти к гробу, но ее отпихивает сухонькая старушка – знаток ритуала: мужчины первые! Пауза затягивается, наконец старушка явственно шипит: Вы пойдете прощаться или нет? И мужчины решаются, один за другим подходят к гробу, наклоняются, вглядываются в сапроновское лицо с замазанной гримом, но все равно явственной раной на виске, некоторые целуют в бумажный ободок на лбу. Священник  всем предлагает поцеловать крест, но не все его целуют, отворачивают лицо и отходят в сторону. Наконец женщины потянулись одна за другой, встают на цыпочки, тянутся поцеловать, прикладываются к кресту, тянут носом, смахивают слезу, отходят в сторону. Вот уже выходить, все спешат в двери, но знающая старушка не пускает: куда поперед покойника? Совсем ошалели! И все отшатываются в сторону, пропуская крепких мужчин в черных костюмах из похоронной компании; они выкатывают гроб на тележке, все еще открытый, и тихий Сапронов плывет под холодным небом, недалеко, до распахнутых дверей похоронного лимузина. Крышка опускается, защелки клацают, ящик въезжает в лимузин; поехали к месту, недалеко здесь. Провожающие идут следом за священником и служивой монашкой, несут цветы в руках. Никто здесь Сапронову не родня, одни друзья и знакомые. Семья его в России, мать, сестра, дочь, бывшая жена, никто не приехал, далеко, дорого, паспортов нет и чего уж теперь. Кладбище русское, старое, лет шестьдесят здесь православных хоронят, монахинь много, монастырь-то женский. Место Сапронову  дали под самым забором, на краю, вот оно, место. Суетятся двое рабочих, один с лопатой, другой на маленьком экскаваторе.

– Он в субботу умер, а в понедельник вечером был у меня, – говорила дама с маленькой собачкой на руках, – свет мне в спальне пережег. Выключатель на люстре чинил, присоединяет два провода на одну базу, я ему говорю, что ты делаешь, замкнет! А он – нет, ничего, я всегда так делаю! Ну и конечно же тут же замкнуло. Всю линию пережег. Ничего он толком не умел, только бери больше и кидай дальше. Добрый был, всем помогал, за все брался, хотя и не умел. Нет таких людей больше. Вот придет весна, кто мне пальму на балкон вытащит? Некому!

– Я с ним в пятницу в бане был, мы парились, пиво пили, он новые веники принес, дубовые, – сказал усатый парень лет тридцати, – сам нарезал в роще, в Поконо. Распарился, красный весь, а все пар поддает, здоровый был. Я думал, он пошел после бани шататься, он любил, как выпьет, шататься по городу, ну ему и дали по голове, а оказывается, он упал...

– ... как удачно упал, прямо на висок. Он падал лет тридцать назад в лифтовую шахту, с четвертого этажа, и выжил. Мы тогда жили вместе, я за ним ухаживал, еще друзья помогали. Мы лекарства заграничные достали и он выжил, а тут с табуретки упал... – мужчина лет шестидесяти, в короткой куртке, шея обмотана шарфом, махнул рукой.

– А вы кто Сапронову будете? – спросила тетка в платке.

– Я его друг, давнишний, больше тридцати лет. Я думал, что я его знаю, а вот говорят здесь, у него дочь была я этого не знал. Оказывается, он был закрытый человек. У меня ближе его никого не было, а выходит, ничего мне про него не известно.

– Судьба, от нее не уйдешь, – сказала знающая старушка. – Все-таки от падения умер, значит, на роду ему было написано так умереть.

– Все-то вы женщина знаете, на роду. И место это ему было предписано, и обстоятельства?

– Друзей никаких не нужно, я тебе это все время говорю, а ты меня не слушаешь, и вот посмотри на Сапронова, – сказала дама в черной шляпе, обращаясь к своему мужу. – Поехал к другу крышу чинить, и хлоп, убился, упал, видишь ли. Никто не видел, не слышал, свидетель один, тот же самый друг.

– По крайней мере, он заплатил за похороны, все очень прилично.

– Кто заплатил за похороны?

– Вот этот, худой высокий в черном костюме, видите, озабоченный такой? Вокруг все ходит, круги наворачивает. Это с его крыши Сапронов свалился. Друг его наилучший, и даже говорят, компаньон.

 Вау, с его крыши? А как это случилось, кто-нибудь знает?

– Только что он сам рассказал. Вроде бы они оба были на крыше первого этажа, этот друг полез на второй уровень, а Сапронов держал ему лестницу, и каким-то образом упал.

– Друг с лестницы упал?

– Нет, Сапронов с крыши. Хлоп и насмерть, сразу. Полиция и Скорая приехали, а он уже все, с концами.

– Да, вот так живешь, ничего такого не планируешь, а оно раз и нету. Смотрите, какой красавец, гренадер, офицерская выправка.

– Никаких друзей, какие еще друзья? Чтобы я больше не слышала ни о каких друзьях. Таких друзей – врагов не надо, о тебе уже позаботились. Деньги, если получится, вынуть и в банк положить, а нет, забудь, бог с ними, с деньгами. 

– Я ему говорю, Сапронов, милый, приезжай, помоги, а он ухмыляется и зло так спрашивает, зачем? Конечно, я понимаю, ему,  наверное, обидно было, что я его в  постель не приглашаю, но мне как-то не хотелось, и потом, у него своя квартира была, хотел бы – пригласил в гости, поухаживал бы, что ли.

– Он к себе никого не звал, не любил этого. Дела все какие то дома делал, не хотел никого постороннего пускать. 

– Недавно с ним говорила, сразу как он из России приехал, после отпуска. Так хвалил все, нравилось ему очень. Так почему не вернуться, спрашиваю? Семья там, деньги есть, почему нет? А он говорит: засмеют, если вернусь совсем, скажут, вот дурак-то. Мы, говорит, русские все насмешники.

– Добрый был, Райка-певица в психушку попала, полгода ее навещал, каждую неделю ходил, и потом, когда она уже обратно в Россию уехала, там наведывал. Передачи носил, деньги тратил, хотя человек был прижимистый и денег тратить не любил вообще.

– Как же это он упал и никто не видел, получается?

– Раз полиция тело для похорон выдала, значит не подозревают ничего, так надо понимать? Чисто случайно убился и все?

– Черт его знает, как тут и что понимать, у них свои порядки. Если бы это у нас в Гадюкино случилось, я бы тебе объяснил, как, кому и сколько, а здесь не берусь.

Нету Сапронова, будто и не было. Прощай, милый человек.

Гроб опустили в яму, положили доски по периметру и священник ловко заходил по самому краю, читаю молитву и помахивая кадилом. Он закончил, и все по очереди стали бросать в яму по лопате, а то и две земли. Потом рабочие быстренько закидали могилу с помощью экскаватора, поправили холмик лопатой и воткнули белый  деревянный крест в головах. Один из них послюнявил карандаш и написал на перекладине кривыми буквами САПРОНОВ. Гости подошли, положили цветы, каждый выкладывая свой букет повиднее, и потянулись к парковке.

– Надо бы дать рабочим чаевые.

– Вот у меня есть двадцать долларов. Мало?

Ну ты что, двадцать, давайте еще соберем, хотя бы сто надо дать. У вас есть сколько-нибудь? Совсем нет наличных? А у вас? Куда же вы?

 

НИНА БОЛЬШАКОВА(США)

 

 

Версия для печати