“Московские жанры” - самиздатский сборник стихотворений, написанных в бывшем СССР в конце пятидесятых - начале шестидесятых, почти полвека тому назад. Стихи эти в отечественной периодике ни до, ни после перестройки не появ-лялись. Думаю, что несмотря на солидный возраст, они еще дееспособны, более того, мне кажется, звучат актуально и в сегодняшней России.
Предлагаю читателям несколько стихотворений из этой книжки.

Автор

 
ЖИВОЙ ПОКОЙНИК

Покойник прям и ироничен.
А профиль жалостливо птичен,
И руки - пара белых фраз,
Напоминающих мороз.

Галош гора - апофеоз.
И рабьи слёзы,
Бред любви,
Униженное обожанье...
Коней испуганное ржанье
И страх державы на крови.

А сослуживцы,
Как цветы -
Иван-да-Марья, Иван-чай -
К земле склонясь, шептали:
- Ты
Прими его и укачай.

В глазах - азарт,
От горя - горб.
Давя себе на диафрагмы,
Они оплакивают гроб
И на покойника косятся - не встал он как бы!

Он встал.
Стряхнул венки и ленты
И крикнул:
- Ты и ты,
На... права!

И стонет радость:
- Слава!
- Авва!
Веселье выше лба и сил.
Но вдруг упало,тихо стало -
Покойник пальцем погрозил.

Живой покойник бродит где-то,
Он жив, он с нами и надолго,
И музыка его не смолкла
В желудке маленькой планеты.

Его соратник - мертвой рати,
Брат по удушенным собратьям -
Случайно жив, плешив и тощ,
Товарищ по фамильи Борщ,
В слезах, заслугах и проклятьях -
То сон ли, явь? -
Восстал в кровати:
- Господь, на свете я каком?

Живой покойник - паль-чи-ком!
 
АЛКОГОЛЬ

Ты поворачиваешь око -
Бурун,
Баран,
Барак,
Барокко.

Полёты птиц - покой природы.
Но вот у деятельных лиц,
Как лампы, вспыхивают морды.
- Уби...! Убийц...! Милиц...
Онера!
- А девка прямо сущая Венера!
- А кто её?
Сверкает блиц.
И дуло - глаз пенсионера.

Премьера! -
Кукиш за спиной.
Но, впечатляя, остро ранит.
Негодованье в ресторане
Кончается слезой в пивной.

- До гения ещё бы малость...

- Случалось...
...чалось...
...алось...
...лось...

- Он помер.
- Да я сильно глух.
- ...лучалось...
...чалось...
...алось...
- Жалость,
Большой талант - ан и потух.

Устраивают кошки спевки
С душою убиенной девки.
Сев полукругом за трубой,
Свирель меняют на гобой:

- Ах, тело было ей дано,
Поэту стало аналоем,
Красивое... А где оно?
Теперь печальное говно -
Его зовут культурным слоем.

Младенчески предсмертным воем
Клубятся кошки, исчезая,
И только лишь луна большая,
И ты, своё вращая око, -
Бурун,
Баран,
Барак,
Барокко.
 
В ТРАМВАЕ

В какой конец трамвай летит,
В какую тьму Тутанхамона,
Набитый сумраком зелёным,
Листву задев, прошелестит?
И как приветит нас Аид,
Куда вплывём вперёд ногами?
Об этом небосвод поёт,
Стучит в оконный переплёт
И розовеет облаками.

Летят газоны и вазоны,
Афиши, кроны и вагоны,
ХАЧАТУРЯН,
ФУТБОЛ, реклама
ГОССТРАХА, швеймашины "КАМА",
Реклама крымских вин...

Ай, мама! -
Cивуху цедит инвалидец,
И ты свою сердечну рану
Запей, поэт, бунтарь, провидец,
И станет легче, вот увидишь,
Жену талантом удивишь,
Стихи напишешь -
Обличишь,
Страданья ближних облегчишь.

А я поговорю с блондинкой,
Такой изысканной и тонкой,
Которая сидит напротив,
Конечно, если та не против.
Она не против,
А напротив:
- Мой папа просто гардеробщик...

И то сказать, не гробовщик.
Но до причастных оборотов
Наш разговор, как день, поник.


ИЕРОНИМ БОСХ

И возвышался пир обширный,
Вступая в души и права -
Убийство, острая жратва,
И клевета, как угорь жирный,
Поют "Ла-ла",
А гвоздь стола -
Интрига
Наподобье сига.
Мотив ее - та-ра-ра-ра.

Подлог -
Икра.
Она детячьими глазами
Глядит, омочена слезами,
Глядит доверчиво и прямо:
Где едоки?
Рожает мама!

Идут,
Едят,
И не случайно
В наростах мяса их носы.
А этот морщится печально -
Что?
Уши -
Кровяные груши,
И жирный пот
Ползёт в усы.

Косит на стол едок -
Что хочется?
- Ура! - кричит,
Жуёт и мочится.
Ура!
Весёлым барабаном
Оркестр стукнул облака,
И баба, развернув бока,
Восходит медленно и пьяно.
Её, румяную от похоти,
Подъял атлет,
Худея в хохоте.

И закружился хоровод.
Бежит урод,
Поет урод -
Все улыбаются подряд -
Один рогат,
А вот - клыкат,
А этот - краб,
Клешнёй стрекочет
И приласкаться к бабе хочет.

Тот что-то плачет
И бормочет,
Покрыт коростой,
Чешет,
Чешет
И там, и тут,
И лоб, и зад.

Носы растут.
И рты.
И уши.
И уменьшаются
Глаза.


ЭЛЕГИЯ

Как происходят вечера?
Луна восходит, как вчера.
Она садится на карниз,
Затем с улыбкой смотрит вниз,
На город.

С балконов свесился народ -
Поёт и курит, и кричит.
А вот совсем наоборот -
Он не поёт, она молчит -
Чета, считают кирпичи,
Раскиданные у ворот.

Мужчина в комнату идёт.
Включает скачущий экран -
И голос диктора звенит -
И Ватикан,
И клан,
И план...

Бульдозер
И подъёмный кран.
На рычагах весёлый парень
Играет словно на гитаре,
А во дворе кричит татарин:
- Ай, Сталин, ай, товарищ Сталин,
Ты на кого же нас оставил?!

И свадьба -
"Горько!" с потолка,
Как штукатурка гопака.
И снова - "Горько!",
После - полька,
А справа - восемнадцать арий,
Полёт валькирий или фурий -
Девичник профсоюзных дам.

И гаснут истины реклам,
И под татарские заклятья
Плывут полночные кровати,
Скрипят уключины тахты.
И злоба нищеты, тщеты
Нисходит в чрева
Под музыку любви напева.
 
БОЛЬНИЦА

От всех широт,
Со всех карнизов
К тебе рванулись
Сизари.
Один из царственных капризов -
И вот послушно
Сизари
Слетелись в белую палату,
Где белой болью ты распята,
Где ходят в белом лéкари.

Нахохлился,
Стучится клювом -
Очнись! - в озябший твой висок
Самец, сияющий отливом,
Стучится в душу и висок.

Твои растерянные пальцы
Не могут птицу приласкать,
Твои глаза - два постояльца -
Ушли без памяти шататься
И с кем не попадя якшаться,
Тебя прошедшую отыскивать.

Стучит крылом, шуршит пером -
Сизарь идёт за дóктором.
- Спасите девочку, спасите!
Она умеет дивно петь. Не верите?
Меня спросите
И прекратите эту смерть.

Но доктор, веря в медицину,
Совсем не верит в чудеса
И шприц несёт с аминазином,
Он так начитан и усат.
- В палате птицы?
Не годится.
Больная - шприц! -
Пожалте бриться.
Вот и готово. Ламцадрица!
В палате птицы?
Ну дела...

- Зачем нас кликала, царица?
- Зачем, хозяйка, позвала?
Ты шепотом,
А стон - в зените:
- Я просто так! Вы извините!


ПИВО-ВОДЫ

В пивной, как вой,
Клубятся мухи.
Бухой выходит головой.
Дерутся пьяные марухи,
И рухнул кто-то неживой.

В истоме отведённый локоть,
Блаженства соловей в гортани -
Пивец, напившись, будет плакать,
Петь песни горечи и рвани.
Вот добродушие пивное
Цветёт на масляных щеках,
На лицах у других - иное:
Тут - злость, там - пакость,
Просто страх.

А этот - он поверх голов
Летит над трапезой столов,
Кричит:
- Равны,
Сильны,
Страны...
И рвёт рубаху на груди.

Но сотрапезники не смотрят.

Он воет и орёт:
- Гляди!

Но сотрапезники не смотрят.

Тот вспоминает неудачи,
Изрывшие его чело,
И плачет зло,
И злобой платит
Справляющим лихой балет,
Гуляющим по кружке мухам,
Которых давит на столе
И улыбается их мукам.

Из пенсионного бюджета
У старика торчит манжета.
Второй не видно. Видно, нет.

- Да ты, старик, неисправим!
Эсер? Кадет?
- Мон шер ами, - он тихо молвил, -
Господа,
Всё так же мир неандертален,
Хотя был Пушкин гениален,
И Кеннеди хороший парень,
Да и де Голль не так уж плох,
Не говоря о том, что Блок
Весьма изысканно лиричен
И поэтичен, и мистичен,
А также космос
И прогресс,
И райсовет,
И райсобес...