ЦЕЛУЮЩАЯ ДЕРЕВЬЯ

* * *

За Волгой, ударившись оземь, кувыркаючись, как головня,
он не даёт мне заснуть, просвистав сквозь лесной океан…
       …Когда ты вспомнишь младенчество, воспитанник мой, каштан,
       то над собой увидишь склонившуюся меня.
Такую меня не знаешь — крестящую монитор,
целующую у ели сизо-вишнёвый фетр,
к Манежу в авто скользящую, как в детстве на санках с гор,
в той дальней земле, где царствуют лиственница да кедр;
       меня, на чужие рукописи ухлопывающую жизнь,
       “стоять!” — с интонацией ротного себе твердящую вслух,
       с издёвкой, с “г” малоросским цедящую слово “трагизьм”,
       живущую, как с пробитым лёгким солдат-лопух,
запомни меня большой, молоко несущей ежу…
С ночной сигареткой и чаем — печально моё торжество.
А тот, неотрывно глядящий, не знает, что я ухожу,
что я, ему улыбаясь, благословляю его.

* * *
С.Г.
Помните, на Пушкинской песню в метро,
гвалт, джек-пот, бутики, идиотские бистро:
“Выйду на улицу, гляну на село,
девки гуляют, и мне веселó…”
Девки гуляют! какой, Серёж, восторг,
ведь госпожа кураторша, презревшая Е-бург,
могла быть заструячена в гигантский, с кремом, торт,
а торт в конце фуршета вкатили б, как арбу,
и госпожа кураторша, в натуре, голяком,
восстала б из него во всей своей красе…
Нет, всё, минималисты, стоим особняком,
слабо нам, пуританам, хотя б гульнуть, как все!..
Единственный, кто здесь воспринимается всерьёз, —
с кровавыми белками, с кружащейся башкой,
на лапах разъезжающихся деликатный пёс:
о, словно бы прожектором, он высвечен тоской.
Сухая пыль на холоде пахуча. Милый хлам
коры обоев, извести старинной, кирпичей,
до глянца закалённых… В Центре — дико. Он ничей,
в неонах неисправных, доморощенных реклам.
Пускай Москве про девок Горан Брегович поёт,
я многое в шалаве, скрепясь, едва терплю,
лишь сурик с жухлой охрой мне здесь компатриот,
лишь дранку, штукатурку — без памяти люблю.
Покров, Серёжа. Стал быть, дачной вольнице — конец;
в потёмки да в тепло! — свет до полудня не тушить…
Доходишь до отчаянья: всё, кажется, — крантец, —
отчайньем пропитаешься — занятно дальше жить…

* * *
Ты где летал, мой падающий с Фанских гор,
на скальных спал уступах, в птичьих стаях?..
Коснусь лица: вот здесь, и здесь, и здесь загар
на восхожденьи шерпский в Гималаях
был у тебя. Здесь от очков солнцезащитных след
у серых глаз, и борода черна, колюча;
да, сероглазый (ах, читал Ахматову, мой свет!)
король, и свеж, как снег на горных кручах…
Что жизнь моя! Стрельба в тайге из карабина в цель,
да в Ванинском порту в метель морошка;
в плацкартном вечном – серая постель,
в Байкальске инвалидская гармошка:
“На сопках…” вальс, Огиньский полонез;
на Енисее убранные сходни…
Любовь – цветок, он умер и воскрес
внутри меня… Чудны дела Господни.
Как будто, боже, в пахнущем карболкой дне,
тот вестибюль, где снежный свет от вьюги,
и вновь, в зелёнке все, детдомовки на мне
повисли, теребят, и гладят руки.
…Сильней, чем ты, колючи стебли ежевик и роз,
я их всегда под зиму обрезаю;
вновь бабочек немало в зимней даче собралось -
сидеть в морозы, траурно мерцая.
Со всей тоской, со всей в пыли, во мгле Москвой,
мне не протиснуться в небесном коридоре.
Приснись же мне, хотя б в толпе поэтов шутовской,
с хмельным огнём в шальном, счастливом взоре!


* * *

Вот часовой, обставленный тулупом,
у КПП; стоймя в снегу лопата;
тот с гречкою котёл, тот с рыбным супом,
в обитой жестью кухоньке стройбата.
Терпеть — неразогбенным и бездумным…
На праздник здесь пельмени-самолепки.
Так говорят с глухим и слабоумным,
как с салабоном говорят в учебке.
Бездумным: безгранично и упорно
ждать, как на запасном пути — вагоны…
Слежавшаяся, выцветшая форма;
совсем недалеко укрепрайоны.
Соседних сопок ржавчатая охра
с кипрейной — к ветру! — роскошью заката:
огнём морковным ослепляют окна
общаги офицерской, медсанбата.
Все лица пальцев, полные вниманья,
там, в валенках, зажаты, сиротливы.
Как передать объёмный клуб дыханья,
его корпускулярность и разрывы?..
Не вспоминать про плитку в станиоле,
про вкус её — кофейный, нет, ванильный…
С пятком консервных банок в солидоле
тоскуя, дембеля гудят в гладильной.
Всю ночь (в казарме сонной — запах пота,
снов золотые протоплазмы, блямбы)
на проводах мотается у входа
решётчатый стакан висячей лампы.
Дурят, смещаясь, оружейки стены,
рябит, двоится яблонька в извёстке,
всё снится гибель Солнечной системы,
и вспышки пчёл, и сам на треть из воска,
здесь в валенки вмерзающий, недвижный,
как Ерофей Хабаров у вокзала…
Тяжёлой сумкой снег цепляя пышный
на волю повариха почесала…
И что там письма, в гарнизоне бляди,
товарищ старшина пёсьеголовый, —
дожить, дошкандыбать, смести не глядя
всё, что поставят — в как его? — в столовой…
Что детство, чай с малиной, дрянь касторки,
пред зверской жаркой зыбкостью матраца?..
…Чуть свет, оскриплым строем от каптёрки
отправятся взвода на чистку трассы.


* * *
Ю.Н.Б.
Ты стал таиться. О, не бойся испугать:
я твой состав теперешний не знаю,
но коль его способен напрягать –
рисуй, я объясняю,
на потных стёклах – не звезду! но крест,
или латиницей – по буквам: O L G A…
От сетки панцирной – арабский ржавый текст
здесь на матраце волглом.
На волейболе пялиться на ильм
а не бежать с мячом, - мне было лучше.
Ты вряд ли помнишь мой любимый фильм
“Под раскалённым небом” Бертолуччи.
Там женщина – не я, и всё же я,
и муж её – да нет, не ты, но всё же…
Он умер от Господнего копья,
холеры? в форте, на бедняцком ложе.
И женщина – нет, всё-таки не я,
ушла, ушла с верблюжьим караваном…
Я после светопреставления
в каком-нибудь отельчике поганом
хочу с тобой проснуться, всё равно,
в Алжире ли, в Панджшере ли, в Танжере,
в Ужуре… полосатый свет в окно,
и роза бархатистая в фужере…
Чтоб тёмный сарацинский интерьер,
зелёный ромб атласного алькова,
не синий, не бордовый… Что такого?
Сейчас шикуют в бывшем эСэСэР,
хотя бы и в Ужуре всё толково,
там, в Красноярском крае, например…
…Я осенью поставлю над тобою крест,
как надо, закреплю его в бетоне.
Прости, что над тобою не играл оркестр
“Адажио”, к примеру, Альбинони,
где музыка объята, как трава
корпускулярно-власяным туманом.
Настолько шумной стала голова,
что с нею я хожу, как с океаном,
в виски стучащим Тихим океаном…
Прости меня, что всё-таки жива,
и, как во сне, пошла за караваном.


* * *

На Ярославском — Равиль! — татарка зовёт;
всяк оживлён, тем не мене, никто не пьян.
Я, прислонясь к стене, созерцаю свод
счастья: Чита, Забайкальск, Уссурийск, Хасан…

Сколько вокруг — ни-тусовки-и-ни-коллег! —
коль не абрек, значит узбек, о да,
или таджик. Но может быть горд узбек,
т.к. “узбеки” суть — “сами себе господа”.

Как, господа, облака отчуждённы во тьме!
да, натурально, порожним — што ж не блистать:
до “серебристых” — восемь десятков км,
у “перламутровых” ниже барьер — двадцать пять.

С кварцевой галькой молочной в Заволжье холмы,
сонмы подземных, транзитных, блуждающих рек,
мрут без ключей, ручьёв, — по-татарски — “чишмы”,
без этих ядер воды, пульсаций, прорех.

Плосковолнистые степи, мергели, солончаки,
и соленосной глины пёстроцветную плоть,
поймы, овраги, рёлки, песчаники,
лесостепные ландшафты — вспомни свои, Господь.

С железистой красно-бурой жижею бочаги
высохли, их истоптали лоси и кабаны.
У ненаглядной радости — дальневосточной тайги
не разреди пожарами рыхлые глубины.

К почве в коре и трещинах не шли ранний мраз и снег…
Молю — то в яви, то мысленно — не вставая с колен:
вспомни того, в Е-бурге, кто, ослепительней всех,
не пощадил натруженных бедных ярёмных вен.

За Южным Уралом воздух оптический, на песках
свет преломив, как Солярис земных обольщает чад…
…Там, ближе к нефти, наверно — исламский ад,
где шкандыбают в огненных башмаках…

Засуха. Палые листья истёрты в пыль,
и перестал вообще возникать туман.
…Да успокойся, идёт к тебе твой Равиль,
взгляд ни на ком не фиксирует, Чингисхан.


* * *

Прости, прости, что вовсе не с тобой
(ты не ревнуешь, вот и не ревнуй!)
я минеральной чокаюсь водой
за Горный Зерентуй…
Пропала жизнь, хоть все еще идет.
Вон князь — и вышиб дно, и вышел вон…
Я не увижу Нерчинский завод,
Даурию, Онон.
Ты знаешь песню, в ней на материк
ушел, ушел последний караван…
…И не услышу, как поет, велик,
в ветрах, Хамар-Дабан.
А бабушка в гимназии Читы.
В Петровский декабристский же острог
в пол-дня на лошадях доедешь ты,
прабабушкин Хилок.
Мне кажется, все рушится вокруг,
и что последний срок уже настал .
Иван Иваныч Пущин, милый друг,
подайте мне сигнал.
Бежать, бежать, покуда стража спит,
ото всего, что сделалось — тюрьма.
Там на Байкале с запада летит
в ночи сарма.
Воздушная слюда и тонкий пар
Аргуни, с молоком кирпичный чай,
Маньчжурия, и дедовский Хайлар,
и синь — Китай…