Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: ©оюз Писателей 2018, 17

В спину. Буль

Стихи

 

Павел Зиновьевич Кричевский родился в 1961 году в г. Ромны Сумской области. Окончил факультет иностранных языков Сумского государственного пединститута им. А. С. Макаренко. Книги стихов и переводов «Бабочкин рай / Птаху судились крила» (Луцк, 2014), «Новые мифологии» (Луцк, 2014), «Эхо / Ехо» (Луцк, 2015), «Строки и смыслы» (Луцк, 2016). Лауреат медали-премии им. Велимира Хлебникова, литературной премии им. В. Полищука (Украина), награждён специальным призом «За изящную словесность» конкурса им. Даниила Хармса; участник Львовского книжного форума (2014). Стихи, эссе и переводы публиковались в журналах, газетах и на сайтах: «Топос», «45-я параллель», «Северо-Муйские огни», «Новый континент», «Поэтоград», «Первое сентября», «Агентство творческих событий» и др.; в альманахах и сборниках «Поэт года», «Лирика», «Современная поэзия», Sitis, Via, «Склянка часу», «Крыла» и др. Многие стихи переведены на украинский язык. С 1993 г. живёт в деревне Турово Серпуховского района Московской области. Преподаватель-филолог.

 

 

 

 

В спину

 

Земля и звёзды жуют ломти жизни,

а самый вкусный с нежной мякотью смысла —

детство — всю жизнь жевать продолжают.

Моё же — было нарезано на тонкие дольки:

день — ночь, день — ночь.

 

Днём старик-сосед называл меня астрономом,

потому что ночью я с приятелем-одноклассником

иногда взбирался по ржавой пожарной лестнице

на городскую водонапорную башню,

чтобы с верхней площадки смотреть в небо в ручной телескоп.

 

Когда лестница качалась от ветра,

приятель хрипел мне в спину:

быстрее! —

страхом и криком

подгонял меня к звёздам.

 

Старик-сосед говорил мне:

далеко звёзды, а люди близко,

вглядывайся в них пристальнее и ты поймёшь,

почему люди в телевизоре

ходят и бегают как надо быстро —

 

это потому, что их невидимыми стрелами в спину колют

те, кто сидит в телевышках, а тех тоже в спину колет

самый главный механик,

только поэтому все живут и дышат,

бегут вперёд и достигают цели.

 

А ещё он рассказывал про свою юность.

Он был бойцом в заградотряде

и стрелял в спину таким же юным,

не бреющим бороды, как писал бёрнс-маршак,

но его сосед не знает.

 

Эти юные должны были бежать очень быстро

по мёрзлой земле,

по снежинкам — звёздам,

чтобы побыстрей убить врагов,

но бежали не как надо быстро.

 

А позади его заградотряда стояли вышки,

на них был ещё один заградотряд, оттуда стреляли в спину тем,

кто не как надо быстро стрелял в спину бегущим.

И никто не знал, на какой из вышек

притаился самый главный механик.

 

Все отводят взгляды и экономят их для прицела в спину,

и спины исколоты пулями, стрелами, криками взглядов.

Но пули, стрелы и крики —

лишь трещины на толстых стенках сосуда времени,

закопчённых взглядами в спины впереди бегущих,

 

и нет такого отчаянья, которое бы разбило сосуд вдребезги,

потому что отчаянье всегда впереди

впереди бегущих — берегущих ленивый и сытый покой прицела,

и только звёздам, пронзённым взглядами, некому смотреть в спину,

но их отчаянье не достаёт до земли.

 

Отражаясь в тусклых зеркалах наших имён,

летят буквы — осы, уставшие от тяжкой работы составления слов,

бесконечно вьющие гнёзда-башни и гнёзда-вышки

внутри сосуда времени, поворачивающие тела спиной ко взгляду,

чтобы жалить, жалить, жалить.

 

Все впереди бегущие — самые главные механики

своего бега, а падающие и вмерзающие

в лёд земли, в лёд воды и в лёд неба

встречаются взглядом с мамой,

и она поёт им колыбельную песню.

 

 

 

Буль

 

                                               Самсону Георгию

 

День плыл в закат у реки. В воду взглянув, я увидел:

дышит вода — то плыла дева-русалка ко мне.

 

Двинуться с места не мог — не отводила свой трудный

очень внимательный взгляд и не моргала при том.

 

«Дева, — сказал я, — усни, если во сне ты явилась;

коль ты уснёшь, — будет мне легче проснуться от сна.

 

Если же ты архетип — прочь из больного сознанья —

деву плотнее я жду и сухопутнее. Прочь!

 

Пусть растворятся твои слишком прозрачные члены,

как бы сказали лет сто или лет двести назад».

 

Дева в ответ: «Фейк, молчи! Ты мне особо не нужен,

прочь из гекзаметра сам! Я отраженье коплю».

 

Фейк, буль-буль-буль, буль-буль-буль», — это звучит на наречьи

речьем — той самой реки, речь о которой журчит.)

 

«Плотность — порок, ваш порог, — булькать она продолжала, —

переступить чрез него вам не дано никогда.

 

К миру же нашему шаг коль направляете кучно,

смотрите сверху в него — сразу меняетесь вы,

 

и на границу стихий вьётся из вас настоящий

тонкий нефейковый луч, что отраженьем зовут.

 

Тело и вся ваша жизнь есть лишь луча истеканье,

есть выжиманье луча, вы — отражения жмых.

 

Му” языка, тела боль, мутный туман осознанья

вещности жизни, души — жмых выжиманья луча.

 

Вот ты стоишь у того, что называешь рекою, —

спрячь переросток-язык в яму убогого рта! —

 

Образ реки — это червь мира, который граница

есть очень хрупких начал, что существуют лишь миг.

 

Линия тонкой воды с линией воздуха вместе

слиться должны, и тогда — мира возникнет объём.

 

Этот объём только есть, всё остальное уловки

жалких потуг ваших глаз, лёгких, желудка, т. п.

 

Чистым энергиям — нам, девам воздушным и водным,

что рождены, чтобы слить эти начала начал

 

и удержать этот мир, миг как объём мирозданья

(он недоступен тому, кто в грубом теле рождён,

 

кто даже слово своё делает грубым и плотным,

полным и соков густых и разложенья примет,

 

чтоб им убить наповал или же ранить смертельно

и умереть самому, жизнью всё это назвав),

 

сил не хватает, ведь мы шорох стихий и прозрачность,

хоть и горит в нас всегда тайны поющий огонь.

 

Птицами в небе ночном, рыбами донными в гротах

так и живём до поры и поджидаем людей.

 

Только польётся с небес синее звёздное млеко,

только восстанет луна с бездны у сна на краю, —

 

тени сгустятся людей от истеченья ночного

чистого их естества — девы воздушные вмиг

 

тень сберегут и к воде тут же её и доставят, —

этот полёт — бриз ночной, лёгкий жемчужный туман, —

 

бросят её у реки, чтобы её подобрали

водные девы, — но мы нечто прибавить должны —

 

ваши дневные лучи, к тени ещё отраженье

(не отраженье зеркал, что есть подделка и фальшь —

 

вы неспособны понять суть свою, вот и слепили

те зеркала, чтобы в них плотью слепых своих глаз —

 

взглядом — себя пожирать и ожирение взгляда

это вскормив, залепить жиром себе горизонт.

 

“Время”, “пространство” — всё жир вашего жадного взгляда,

вечно голодного и вечно жующего даль).

 

Да, отраженье воды к тени ещё прибавляем, —

видеть умеет вода то, что не будет стареть.

 

Это есть вера воды; “время”, “пространство” — затычки

в дырке, что названа “смерть”, и бесполезны они».

 

Стелется луч по воде солнца закатного. Дева

всё продолжает журчать. Булькает снова она.

 

«Смерть расширяется там, где ваш объём переполнен

стоном названий пустых, хрипом и храпом имён,

 

криком “Поехали!”, масс космоса, взвешенных точно,

фройдами, юнгами в них — у подсознанья в плену.

 

 

Вдавлены в бездну тогда все «времена» и «пространства»,

образы липкие — пот ваших испуганных глаз:

 

диагонали, круги, их порожденье — пейзажи,

оси симметрии, что в них будто змеи живут.

 

Там умираете вы — в мрачной тюрьме, возведённой

знанья кувалдой, хоть плоть ваша ещё не мертва.

 

Тихо на воду подуй, видишь — дрожит отраженье,

с тенью твоею ведёт лёгкий оно диалог.

 

Слушай — ведь есть только слух, только движенье тумана,

тайну объёма познав, стены пронзаешь собой,

 

и возникают штрихи — тихие заводи сердца.

Точки и линии — то трупы в сравненьи с штрихом.

 

Плавен и точен полёт этих штрихов пред тобою,

и выплывают из них строки и смыслы твои…»

 

Холод пошёл от реки: мёртвая рыба всплывала.

И не моргал её взгляд. Булькала пена у рта.

Версия для печати