Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: ©оюз Писателей 2018, 17

Рассказы

 

Владимир Борисович Рабинович родился в 1950 году в Минске. В 1972-м окончил исторический факультет Минского педагогического института. Работал монтировщиком сцены в театре кукол, грузчиком на заводе, санитаром психбригады на станции скорой помощи. В 1980 году арестован по обвинению в запрещённом промысле («тиражирование магнитных лент с целью наживы»), год находился в следственном изоляторе и полтора на поселении (на «химии»). В 1987 году эмигрировал в США, живёт в Нью-Йорке. Публикуется впервые.

 

 

 

Посмотреть трупа

 

— Посмотреть трупа, посмотреть трупа! Первый и последний раз в вашем городе. Не пропустите, сегодня в Историческом музее можно посмотреть трупа. Всего десять тысяч юаней — один доллар. Не пропустите! — кричал на площади пожилой господин в старый милицейский мегафон.

— Ну что, не идут? — спросил у него казак в погонах полковника.

— Не идут, товарищ полковник, — сказал господин с мегафоном.

— Разбираешься в званиях, молодец, сейчас мало кто в этом понимает.

— Я вам больше скажу, — заметил человек с мегафоном, — у вас нагайка неуставная. Должна быть с деревянной ручкой и одной плетёнкой, а у вас ручка пластмассовая и три косицы. Эта плётка из садомазошопа.

— Ишь ты, и это знаешь. Давно этого возите? — он ткнул псевдонагайкой в рекламный плакат, закреплённый на спине у господина с мегафоном.

— Четвёртый год. Всю Речь Посполиту объездили, Киевское Княжество, вот в Ханство собирался, но с визой задержка.

— А трупа как храните?

— В соответствии с технологией.

— Я почему спрашиваю, может, хотите продать?

— Извините, трупа не продаётся.

— Чего так?

— Не всё продается и покупается в нашем мире, гражданин, — он смерил казака взглядом с головы до ног и заметил: — Нарушение формы одежды. У вас лампас тройной адидасовский.

— Вот ты востроглазый, всё заметишь. Давай знакомиться, — он протянул руку: — Атаман Рубец.

— Рафаил Аронович, — скромно ответствовал господин с мегафоном. — Кандидат исторических наук.

— Не проходите мимо, сегодня, и больше никогда, можно посмотреть. Он изменил ход мировой истории. Он умер, но дело его живёт в наших сердцах. Посмотреть трупа — всего один доллар. Впервые в вашем городе, — закричал Рафаил Аронович в мегафон в сторону одинокого прохожего. Прохожий ускорил шаг и побежал.

— Сколько ты думаешь собрать сегодня? — спросил казак.

— Не знаю, — сказал Рафаил Аронович. — Хорошо если пятьдесят придёт. Город сонный. Людей на улицах нет.

— В интернете все сидят, — сказал казак. — Уже третий год так, с тех пор как этот провод провели, люди перестали из дома выходить. У меня вообще вопрос к тебе. Я извиняюся, конечно…

Услышав это «я извиняюся», Рафаил Аронович быстро ответил:

— Да.

— А в религиозном понятии? — спросил атаман.

— Я агностик, — сказал Рафаил Аронович.

— Агностик — это лучше, чем совсем ничего, — сказал казак Рубец. — У меня к тебе предложение. Можем организовать спецпоказ.

— В смысле?

— У нас здесь поселение в двадцати километрах от города. Хотели бы трупа посмотреть.

— Сколько вас?

— Много.

— Триста долларов США и транспорт ваш.

— Абгемахт, — сказал казак, — через полчаса возле музея.

Через полчаса к музею подъехал «уазик». За рулём сидел атаман Рубец.

— Поместится? — с сомнением спросил Рафаил Аронович.

— Кто, трупа? — усмехнулся атаман. — Раньше помещался. Это же скорая помощь. Ты как историк лучше скажи, он с «уазика» тогда выступал?

— Точно неизвестно. Есть разные свидетельства.

— А что, фотографий или видео не осталось?

— Фотографирование и видеосъёмка были запрещены, и интернет тоже. Иначе нельзя, время было такое.

— А что все: трупа, трупа, — какое у него было настоящее имя?

— Не знаю, — ответил кандидат, — вернее, знаю, но не могу сказать.

— Что, зуб давал? — спросил атаман.

Рафаил Аронович утвердительно кивнул головой.

— А говоришь, не знаешь. И ты знаешь, и я знаю, а говорим «трупа». Почему?

— Сакральность, — многозначительно заметил Рафаил Аронович.

Сахральность-хуяльность. Ладно, поехали, — сказал атаман Рубец.

Ехали уже час. Атаман достал из бардачка чёрную повязку и сказал:

— Надень.

— Зачем это? — запротестовал было Рафаил Аронович.

— Не обижайся, — сказал Рубец, — это не я придумал. Так надо.

Рафаил Аронович надел повязку и спросил:

— Долго ещё?

— Минут двадцать.

— Вы же говорили — двадцать километров.

— Двадцать по прямой, а по прямой здесь даже пуля не летает. Никогда не знаешь, сколько ехать. Иногда не спеша за полчаса добираешься, а иногда…

— Почему так?

— Здесь был город, назывался Москва. Вот сюда они ударили этой тайм-бомбой, пиндосы хуевы. Они даже испытать её толком не успели, сами не знали всех последствий. Да сними ты эту повязку нахрен. Видишь, справа берег океанский, люди купаются, — надписи на каком языке? На беларуском. А неделю тому назад я ехал, здесь никакого моря не было. Была тайга. Сколько, думаешь, до моря ехать? Пять минут? Хуюшки. Нам доехать двух баков не хватит. А ты заметил, что встречных машин нет? Знаешь почему?

— Нет, не знаю.

— Этой дороги назад нет, не вернёшься.

— А как же я? — спросил Рафаил Аронович.

— А тебе чего беспокоиться. Какая тебе хрен разница куда ехать. У тебя, если одно место, дай бог, проскочим, знаешь, сколько клиентов будет — миллион.

— Откуда столько?

— Всё увидишь. А сейчас давай надевай повязку обратно.

— Почему?

— Для твоего же блага. Трансфер. Сейчас начнётся. Не всякий это выдержит.

— На что это хоть похоже? — спросил Рафаил Аронович дрожащим голосом.

— Типа «Супер 8». Ты, главное, не напрягайся и правильно дыши.

— Ну как ты там? — спросил Рубец, когда всё закончилось.

— Нормалёк, — неожиданно для себя ответил Рафаил Аронович.

— По-русски понимаешь, и уже хорошо, — сказал Рубец. — Смотри, да ты помолодел лет на десять, а мог бы и постареть. Узнаёшь места?

— Москва, Кремль, Красная площадь, — сказал Рафаил Аронович.

— Вот что значит историк, профессионал. Только учти, это она самая, Белокаменная, да не совсем. Нельзя вступить в одну и ту же реку дважды. Ладно, не будем время терять, я поеду к Мавзолею разгружаться, а ты иди на площадь, давай свою рекламу. Только не надо это: «Посмотреть трупа». Здесь тебя не поймут.

— А что говорить? — спросил Рафаил Аронович.

— Говори: «Крупный общественный и государственный деятель Владимир Владимирович Путин», — а дальше как обычно. И ещё, не забудь сказать: «Вход в усыпальницу — доллар; выход — два».

— Это ещё зачем?

— Не спрашивай, делай, как я сказал.

 

 

Урок обществоведения

 

— Значит так, дети, на экзамене у вас могут спросить о том, какое важное политическое событие происходит сейчас на Ближнем Востоке. На Ближнем Востоке сейчас идёт война. Воюют между собой государства… смотрите внимательно, показываю на карте… Египет, Сирия, Иордания, Ирак и Алжир с одной стороны — и Израиль с другой стороны. Израиль я вам показать не могу, потому что масштаб карты не предусматривает. Египет, Сирия, Иордания, Ирак и Алжир — страны прогрессивные, хотят построить социализм, а Израиль — агрессивный — им не даёт и, следуя логике исторического развития, неизбежно потерпит поражение. Рабинович, ты хочешь у меня что-то спросить?

— Нет.

— А почему ты так смотришь на меня?

— Папа сказал, чтобы я слушал вас внимательно и не лез.

— Так чего ты так на меня смотришь?

— Извините.

— Иди к доске. Повтори, что я сказала.

— Египет, Сирия, Иордания, Ирак и Алжир.

— Покажи на карте. Правильно. А теперь скажи: против кого они воюют?

— Против Израиля.

— Что ты там показываешь?

— Израиль.

— Откуда он на этой карте взялся?

— Я нарисовал.

 

 

Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха...

 

— Папа, а кто такие укропы?

— Это неполноценные народы, у которых не было своего государства.

— А именно?

— Хохлы — укропы, казахи — укропы, бульбаши, хачики, лабесы, пшеки, додероны, чукчи, жиды, айзеры, чурки, чухонцы, пиндосы, макаронники, лягушатники — всё это укропы.

— А мы?

— Мы не укропы, у нас всегда было своё государство.

— Какое?

— СССР.

— Так кто же мы тогда такие?

— Мы — ватники.

— Почему?

— Потому, что мы белые и, блядь, пушистые.

 

 

Голый король

 

Когда мальчик вышел на площадь, то сразу увидел, что король голый. Голыми были все: главный визирь со своей женой, министры, стража. Мальчик огляделся и увидел, что весь народ на площади тоже голый.

— Король голый! — воскликнул мальчик.

Все засмеялись.

— И вы голые!

Все засмеялись ещё громче.

— Иди сюда, мальчик, — позвал его король.

Мальчик в ужасе попятился.

— Подойди, подойди, — зашептали те, кто стоял сзади. — Сам король обращается к тебе. Ты не можешь ослушаться.

— Ну, что случилось? — спросил король ласково.

— Вы все голые, — сказал готовый уже заплакать мальчик.

— А ты не голый? — спросил король мальчика. — Ну, покажи-ка, что там у тебя под одеждой.

Он захватил край его майки и поднял вверх до подбородка, потом с ловкостью, неожиданной для человека его положения и возраста, встал на колени и поцеловал мальчика в живот.

 

 

По верёвочке бежит

 

На последних страницах орфографического словаря я нашёл справочник имён: Иван, Илья, Михаил, Пётр, Сёмен. Напротив каждого имени пометка — «др.-евр.»

— Что это значит «др.-евр.»? — спросил я у учительницы.

— Это значит, что имя древнееврейского происхождения, — сказала она.

— А «слав.»?

— «Славозначает, что имя славянского происхождения.

Выходит, что у всех наших пацанов — еврейские имена, только у меня, единственного еврея в классе, — славянское.

«Жид-жид, по верёвочке бежит».

И вот натягивают верёвочку и говорят: «Давай, Рабина, полезай». И я иду по верёвочке на высоте двадцати метров над уровнем моря, без всякой страховки, а снизу все эти дети с еврейскими именами смот-
рят на меня и ждут, когда я упаду вниз. И тут в класс входит учительница Анна Ивановна и говорит:

— Кто будет делать Рабиновичу антисемизм, поставлю четвёрку по поведению. А ты, Рабинович, там наверху, — говорит она, — ничего не бойся и, главное, держи равновесие.

Ах, дорогая Анна Ивановна, там наверху на верёвочке я ничего не боюсь, но если бы вы знали, что уже целый год я боюсь заходить в туалет, что я чемпион 8-«А» класса по бегу с тяжёлым портфелем в руке, и я так могу рассмешить всех, что никто до конца уроков ни разу не вспомнит о том, что я еврей.

Нет, я не боюсь драться. У меня сильные руки, и мой папа — младший лейтенант артиллерии, во время войны командовал целым взводом настоящих бандитов, которые запросто могли зарезать ножом человека, — научил меня бить правой рукой так, что даже девятиклассники не могут устоять на ногах. Но никогда не бывает, чтобы я дрался один на один, потому что все эти дети с еврейскими именами против меня одного — русского. И в детстве, когда мы играли в войну, были только русские и немцы, а евреев не было, потому, что все евреи в это время сидели в Ташкенте.

Я — лучший шахматист в школе, и папа говорит, что так и должно быть у человека, который каждый день ходит по верёвочке на большой высоте.

Я спрашиваю у папы: «Почему ты назвал меня таким именем?» А он говорит, что назвал меня в честь Владимира Ильича Ленина, полное собрание сочинений — пятьдесят пять томов, пятьдесят шестой справочный.

Мой папа — член партии с сорок второго года, и однажды, когда мама переложила папин партбилет в другой костюм и папа не мог найти, у него чуть не случился инфаркт.

В этом году летом мы завели кроликов. Осенью, когда кроликов развелось много, мой папа пригласил нашего соседа, и сосед, который никогда не воевал и всю войну просидел в землянке на сельхозпосёлке, стал убивать кроликов руками. Он бил кроликов ребром ладони по шее и подвешивал их вниз головой, а кролики дёргались, и из носа у них на траву капала кровь. Когда я это увидел, то первый раз в жизни не удержал равновесия на верёвочке и упал с большой высоты вниз.

А однажды из гороно пришёл инспектор. Инспектора ждали. В школе всё сделалось необыкновенно празднично, все учителя были красиво одеты. Что-то должно было произойти. Наш класс разделили на три ряда, на три колонны, и каждый ряд получил трудное задание по математике. Учителя странно посмотрели на меня и увели инспектора в учительскую пить чай с тортом «сказка». И тогда весь класс закричал: «Давай, Рабина, давай!» И вот уже я один под куполом, и моя верёвочка натянута, как струна, и при касании издаёт мелодический звук. За десять минут я решаю проверочное задание из гороно для каждой колонны и, стоя на одной ноге и балансируя руками на верёвочке, я вижу, как задачи, которые я только что решил, движутся вдоль колонн от
первой парты, где сидят дети с плохим зрением, до последней, где второгодники и хулиганы. Не имеет значения, движутся ли знания вдоль колонн, или мои сверстники с еврейскими именами стройными колоннами, как на демонстрации, шагают навстречу знаниям. Я подумал, что математически мог бы легко описать процесс. Мне стало смешно, и я вышел в коридор, чтобы никому не мешать.

В большом школьном коридоре пусто и можно из одного конца в другой натянуть бесконечную верёвочку.

Инспектор гороно уехал удовлетворённый. Меня вызвали в учительскую, налили чай, дали кусок торта и спросили:

— Рабинович, почему весь класс написал контрольную работу, а ты не написал?

Я ответил:

— Забылся.

Учительница русского языка и литературы поправила:

— Не забылся, а забыл.

Эта молодая красивая учительница, запах духов которой необыкновенно волнует меня, не знала, что на её вопрос я ответил правильно.

— Сынок, — спросил папа, — чем ты занимаешься?

— Читаю.

— Что ты читаешь?

Я показал ему обложку томика «Антология фантастики».

— Опять ты свою эту фантазию читаешь, — с укоризной сказал папа. — А уроки ты сделал?

— Нет, — сказал я с революционным вызовом.

— Сынок, — папа присел ко мне на диван и обнял за плечи, — мы живём в трудное для нас время. Ты уже взрослый. Смотри, у тебя кулаки больше, чем у меня. Пора уже подумать о профессии. Ты должен выбрать себе профессию и стараться её получить.

— Какую ещё профессию, папа?

— Какую-нибудь интеллигентную хорошую профессию. Например, профессию врача. Где бы ты ни был — в армии, в тюрьме, на войне, в дальних, не приспособленных для жизни местах, среди злых и жестоких людей, — профессия врача всегда даст тебе уважение других, прокормит тебя и твою семью.

— Я не собираюсь заводить семью.

— Ты говоришь глупости, мой мальчик. У всякого еврея должна быть семья. В этом смысл его жизни.

— Я не хочу быть врачом.

— А кем ты хочешь быть?

— Я хочу ходить по верёвочке.

— Что это значит? — спросил папа, изумлённый моим ответом.

— Жид-жид, по верёвочке бежит, — процитировал я детский стишок.

Мой папа схватился за голову.

— Бог меня наказал! — воскликнул он. — Мой сын — сумасшедший. Булах, шлимазел, мишугене! И-ди-от!

 

 

Мечтатель-хохол

 

Его втащили в подвальное помещение, силой усадили на стул и привязали.

— Фамилия? — спросил Прокуратор строго.

— Рабинович.

— Как это пишется?

— Ар, эй, би, ай…

— На конце что?

— Си, эйч.

Прокуратор напряжённо вглядывался в мерцающий экран монитора:

— Нет такого, не находит.

— Фонты нужно переключить, — сказал Рабинович, — на латиницу.

— Как их переключить? — спросил Прокуратор. — Кто-нибудь знает?

Охранники молчали

— Я знаю как, — сказал Рабинович.

— Отвяжи его, — сказал Прокуратор охраннику в старой милицейской форме.

— Если убежит, ваша честь, я не отвечаю, — сказал охранник.

— Куда он отсюда убежит. Так, давай переключись и найди
себя, — сказал он, обращаясь к Рабиновичу. — Это ты? А почему фотка с закрытыми глазами? Спящим притворяешься?

— Что он делал? — спросил Прокуратор у охранника.

— Писал слово «хохол».

— Где?

— На стене.

— Что скажешь в своё оправдание? — спросил Прокуратор у Рабиновича.

— Я уже объяснял, — сказал Рабинович — «хохол» есть нормативное слово русского языка.

— Ой, он мне ещё будет говорить за русский язык, — сказал охранник. — А «жид» — нормативное слово?

— Все зависит от контекста, — ответил Рабинович.

— Например? — спросил Прокуратор.

— Например: «Всем жидам города Киева», — ответил Рабинович.

— Хорошо, допустим. А что нельзя без этого слова «хохол» обойтись?

— Слова из песни не выкинешь, — сказал Рабинович.

— Какой ещё песни? — спросил Прокуратор.

— «Мы ехали шагом, мы мчались в боях», — запел Рабинович.

Охранник толкнул его в бок кулаком. Рабинович замолчал.

— Чего ты, пусть поёт, — сказал Прокуратор.

— Длинная песня, ваша честь, он так целый день петь будет. Надоел уже с этой своей песней.

— Хорошо, спой то самое место, — сказал Прокуратор.

— «Он медлит с ответом, мечтатель-хохол: “Братишка! Гренаду я в книге нашёл…”»

— А заменить на другое слово нельзя? «Украинец», например.

— Нельзя, — сказал Рабинович. — Рифма исчезает.

— Ты сам её сочинил? — спросил Прокуратор.

— Нет, — сказал Рабинович.

— Да врёт он всё, — сказал охранник. — Конечно, сам. Он всё время сочиняет. Заколебал своими сочинениями.

— Ты знаешь, что тебе за это будет? — спросил Прокуратор.

— Да, — сказал Рабинович обречённо. — Бан.

— У тебя баны раньше были? — спросил Прокуратор.

— Были.

— Ого, — сказал Прокуратор, — один три семь.

— Можно вопрос? — Рабинович, как школьник, поднял руку.

— Спрашивай, — сказал Прокуратор.

— Какой алгоритм?

— В смысле? — спросил Прокуратор.

— Какой алгоритм сроков, на которые меня банят?

— Натуральные числа, — сказал второй охранник, который до этого молчал.

— Тогда после трёх должно быть пять, а мне сразу семь дали.

— Цукер сбоит, — сказал первый охранник. — Все мы не без греха. Перегрузка, из-за таких, как ты, между прочим.

— Цукер никогда не ошибается, — сказал прокуратор строго и поправил мантию. — Цукер не может ошибаться по определению.

— Ваша честь, — сказал первый охранник, — давайте, пожалуйста, быстрее. У нас ещё восемь кейсов.

— Ладно, — сказал Прокуратор, — давай буду печатать приговор. Как это обратно переключить?

— На что?

— На мову.

— Алт, контрол, делит, — сказал Рабинович.

 

 

Шесть по пятибалльной системе

 

— Слушай, — спросил Рабинович, — там же радиация, как они живут?

— Говорят, что после колхозов им ничего не страшно, — сказал проводник.

— А нам не вредно? — спросил Рабинович.

— Вредно, — сказал проводник.

— А какой там период полураспада? — спросил Рабинович.

— Чего?

— Ну, цезия этого.

— Период полураспада цезия — тридцать тысяч, но сорок лет уже прошло, — сказал проводник без всякой улыбки.

— Ну да, — сказал Рабинович, — этот ваш беларуский юмор.

— Да ты не боись, — сказал проводник, — мы там долго не будем. Туда и обратно. Ты петь хоть умеешь?

— Зачем, что петь?

— Песни. У них там сейчас сезон песен.

— А как одеться?

— Одевайся попроще, чтобы не жалко было выбросить потом.

Они минули шлагбаум с пустой будкой, где висел плакат, на котором был нарисован мужик в будёновке и написано: «Таварыш, памятай, што перыяд паўраспаду СССР шэсцьдзесят гадоў», — прошли ещё около километра и увидели совершенно нагую деву, которая бежала им навстречу. Дева остановилась, посмотрела на кирзовые сапоги Рабиновича, засмеялась и сказала:

— Ой, жыд спудзиуся.

— Ты смотри, — воскликнул Рабинович с восторгом, — голыми ходят!

— Это пока замуж не выйдет, а потом должна трусы и лифчик надевать, — объяснил проводник.

— Красивая, — сказал Рабинович.

— Да у них тут все такие, — сказал проводник.

— Вы да нас у вёску? — спросила нагая дева.

— Да вас, — ответил проводник.

— Па якім пытанні? — спросила дева.

— По исполнению желаний, — сказал Рабинович.

— Тады ідзіце ў клуб, — сказала дева. — Сёння конкурс, усе там. Калі хутка пойдзеце, як раз да пачатку паспееце.

— Чего конкурс? — спросил Рабинович.

— Песнi. Вы хоць спяваць ўмееце? Ой, я не магу, яки вы смешны, — она опять хохотнула.

Клуб оказался сдвоенной армейской палаткой, из которой доносились хохот, пение и гомон. Отодвинув полог, Рабинович с проводником прошли внутрь и увидели человек около тридцати — мужчин в строгих чёрных костюмах и женщин в длинных белых платьях.

— О, каго ты да нас прывёў! — сказала проводнику молодая женщина с дирижёрской палочкой в руках.

— Здравствуйте, — сказал Рабинович.

Все почему-то засмеялись.

— Ён у цябе хоць па-нашаму разумее? — спросила у проводника молодая женщина.

— Разумее, толькі сказаць нічога не можа, — ответил проводник.

— Разумны, як мой сабака, — сказала молодая женщина. Она бы-ла явно навеселе. Все опять засмеялись.

— Ядя Валасевич, — она протянула Рабиновичу руку. — Мастацкі кіраўнік. Спяваць можаш? — спросила Ядя.

— Не знаю. Я вообще музыкальную школу окончил по классу баяна, — сказал Рабинович.

— Ну, тады давай разам з намі.

— Захацела ж мяне маці, — начала она вдруг тихим печальным голосом.

— Захацела ж мяне маці, — подхватил хор в тридцать голосов.

— Захацела ж мяне маці, — неожиданно для самого себя запел Рабинович, стараясь попасть в мелодию.

— Ой, ды за першага аддаць.

По знаку Яди Валасевич хор замолчал. Все посмотрели на Рабиновича.

— Что я должен делать? — спросил Рабинович, понимая, что от него чего-то ждут.

— Пой, — сказала Ядя.

— Я не знаю слов, — сказал Рабинович.

— Импровизируй, — подсказал проводник.

— Как? — спросил Рабинович.

— Дайце яму грыба! — крикнул кто-то из хора.

— Грыба вып’еш? — спросила Ядя у Рабиновича.

— Не знаю, — сказал Рабинович.

— Першы раз трэба выпіць грыба, — сказала Ядя и подала Рабиновичу трёхлитровую банку с каким-то существом, которое плавало в мутноватой жидкости.

— Это кто? — спросил Рабинович.

— Ленин, — сказал кто-то из хора.

— Как я могу это пить, он смотрит, — сказал Рабинович, указывая на банку.

— А ты его взболтай как следует, он не будет смотреть, — подсказал проводник.

Рабинович встряхнул банку и сделал глоток.

Ядя взмахнула палочкой, и хор снова запел:

— Захацела ж мяне маці, ой, ды за першага аддаць

— А той першы знае толька вершы, ой, не аддай мяне маць, — неожиданно получилось у Рабиновича.

— Не дрэнна, — сказала Ядя. — Для пачатку не дрэнна. Чатыры балы па пяцібальнай сістэме.

Ядя махнула рукой, и хор продолжил:

— Захацела ж мяне маць, oй, ды за другога аддаць

— А той други танцуе буги-вуги… — выдал Рабинович.

— Не вельмі, — сказала Ядзя, — больш, чым на тры балю, не цягне.

Рабинович взял ещё по три балла на трэцім и чацвёртым, а на пятым, почувствовав действие гриба, вдруг пропел:

— А той пяты на крыжы распятый.

Все замолчали.

— Геніяльна, — сказала Ядя в тишине.

— Геніяльна! — закричал хор.

— Шэсць балаў па пяцібальнай сістэме, — сказала Ядя. — Захацела ж мяне маць, oй, ды за пятага аддаць. А той пяты на крыжы распятый… — запела Ядя с хором. Вместе с ними пел Рабинович.

— Захацела ж мяне маць, oй, ды за шостага аддаць. А той шостый не тупы, не вострый. Ой, не аддай мяне маць, — исполнил Рабинович.

— Чатыры балы, — сказала Ядя. — Колькі ўжо?

— Дваццаць два, — сказали из хора.

— Яшчэ чатыры, і можна выконваць жаданне, — сказала Ядя.

— Захацела ж мяне маць, oй, ды за сёмага аддаць. А той сёмый добрый ды вясёлый, ой, аддай мяне маці.

Аудитория снова замолкла.

— Прымяняе фармальны метад, — сказал голос из хора.

— Але таленавіта, — сказал другой голос.

— Прынята, — сказала Ядзя. — Чатыры балы. Дай пацалую.

Она обняла Рабиновича за шею и поцеловала в губы.

— Загадывай жаданне.

— Седьмой айфон, — сказал Рабинович.

— Ідзі дадому, — сказала Ядя, — там цябе чакае сёмы айфон.

— А не обманет? — спросил Рабинович у проводника, когда они уже порядочно удалились от деревни.

— Не должны. Они не обманывают.

Издалека ветер донёс:

— Захацела ж мяне маць, oй, ды за сто двадцать пятага аддаць. А сто двадцать пятый — ни зямли, ни хаты. Ой, не аддай мяне маць.

— Видишь, как ты их раздухарил, — сказал проводник. — Теперь до самого утра будут петь.

 

Версия для печати