Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: ©оюз Писателей 2006, 7

Стихи

Илья Риссенберг

Илья Исаакович Риссенберг родился в 1947 году. Окончил химический факультет Харьковского государственного университета. Стихи публиковались в «їП» №5, альманахах «двуРечье», «Новый Ковчег», «Юрьев день», антологии «Освобождённый Улисс», журналах «Соты», «Харьков — что, где, когда» и проч. Живёт в Харькове, ведёт клуб русской поэзии при еврейском культурном центре «Бейт-Дан».

 

 



              ПСАЛМОПУНКТ

 

Пень помалкивал, песнь ворожила
И
венком поминальным в рассрочку
Не на жизнь, а на смерть возложила
Пожилую суровую строчку.

Ну и странные насмерть старанья:
Ничего, кроме точек совместных, —
Неусыпные знаки вниманья
Д
ля хранителей их бессловесных.

Я их дрожью ужал запятую,
И державная правда, и ложь их,
Угадавшая точку святую,
Неиного иным не предложит.

Эти звёзды сквозь сон сеновала —
Наяву, и в уме, и в комете
Н
икогда и нигде не бывало
Ничего, кроме света на свете.

Этот круг тишины всеединый,
Эта вечная высь поимённо
У
деляет божественный иней
Человечьему остову клёна.

Ни развеяться ей, ни успеться,
И послушать бы звонницу стуж ей,
Как восцарствовал плач псалмопевца
Замираньем цевницы пастушьей.

И душою омытой, на страже
У
народа, для смертоизбранья
Отворяется сердце, и даже
Это шире ворот мирозданья.

И не рано теперь, и не поздно —
Никогда, — хоть на миг соберись ты:
Осыпается свет пылезвёздный,
Осокорий завет серебристый.

Письменами пернаты, не прочь мы
Путемлечные тратить старанья
Н
а взаимя; созвучным и точным
Называется опыт молчанья.

Духопламенно, несотворимо
П
одойдя океану и суше,
Всё ж интимного времени имя
Бесконечно глубинней и глуше.

И отточий порывом пернатым,
Чтоб напрасных имён избежать, я
К
ак чертог, возмещаю пенатам
Средоточье премирного сжатья.

И лесные уроки, и степи,
И в забвенье бумажном книжонка
В
оспевают священную степень
Отщепенца, утёнка, бомжонка.

И пленисты, и каменны губы.
Изначальная жалует школа
Любознаньем, желанным врагу бы,
Золотой голосок ореола.

Во-влеченье не-речью потока —
Криворожски-корчагинской сталью
В
безымянном ничтожестве срока
Даже точку никак не поставлю.

В самотожестве бегству любезна,
Чтобы в сердце источье звучало,
Воссияла всевышняя бездна
В
оедино конца и начала.

                   * * *

В проступка образе сквозь роскошь —
На счастье, море и загаре
Ажурная простая брошка,
Не проданная на базаре.

В покуте врозь, по слову Солнца,
Пока что с голоса поверий
Восход с глазницей не сольётся —
Душа похолодала первой.

Тепло любви огнепалимо.
Как тополиную опалу,
Закланье в капле ланолина
С
вою оплакивало балю.

До скорой!, зоркая карета, —
И вслед проистеканью с веток
Д
овлели дереву запрета
Узоры впадин иносветных.

Ночные распродаж рубашки.
Хлеб Колесницей осените,
По лестнице пятиэтажки,
Колосья Снития в зените.

Взирая земли зерновые,
Взыграл кондрашку детский лепет:
Мол, филигранные резные
Изъяны жизнь великолепят,

Как воздаянье и утеха,
И вдовый оберег изгоя
И
з дома пользы и успеха
В чертог раздумья и покоя.

Звенит комедия финифти,
Кадмона станцевал тарантул
И
з тонких витвин; тьмы, вините
Завет, что сонмы тайн утратил.

— Берите брошку-побирушку! —
Всесемо брошенный смотреть я
Н
а длань любимую игрушку
На грань обратного бессмертья.

                   * * *

О дом напротив, дом напротив,
Священнодействуй, правь обряд,
Где жизни праведных народов
И
з тайных скважин в явь горят!

Миры бесформенны и хмуры;
Всё ж ночь от ночи горячей
Сиянья, взоры, амбразуры
Начальносветочных очей.

Мерцала мгла космичных выслуг
З
а сказы, символы, азы,
Не причащаемы ко смыслу
В сознанья чистого язык.

Трансцендентальная Порода
Высоких, косвенных висков
В
падала в дальность, чья работа
Радеть о Господе веков.

Бытую, бедствую, исную;
Из помутненья у окна
Ночлежной ямы одесную
Немые знаю имена,

Как пастень внешне-прописную —
Шероховатых тишина
Миров, — их душу всеиную:
В хорошем — хором сведена.

Огнепалимые мгновенья
Пыльцой пикалевою здесь
О
процедуре незабвенья
Подушно сказывались взглезь.

Препоручила дух ущерба
Стыду, что нищетою прост,
Сфероуклончивая верба
В
добре и зле падучих звёзд.

Жерлом огнепоклонной лавы
Тщедушных вер сухая жердь
Проникновенна внутрь онавы,
Пустынную верая твердь.

Стальное пекло спит, загнёток
Лия астральную росу,
Попискивающих, как слёток
Ночниц древесном на весу.

У персти, подданной костру, нет
Рабов, сторонних и господ —
Их подлинно как связку струнит
Слепых пенатов антипод.

Неразличимые стенанья
Привычных проторей, мольбы
С
толь совершенные старанья
Достойны призренной судьбы.

Мне свет призывный, вот, дарован
В
тоске ветхозаветных свеч —
Страшней, чем пролежнем дворовым
Разрыв превечный пересечь.

Разлука — родина свиданья:
Раз навсегда, и предо мной
Соседний корпус мирозданья,
Очаг воочью праземной.

                   * * *

Теперь уж, мгновенные блики разменных монет,
Как образ, в тезаурус возраста взяв, разменяв
Меняющий облик прожиточный минимум лет, —
Забыть эти счёты, прозреть и заметить меня...

Не сник я, твой Лот, от насмешек, стенаний, свобод
Степного Содома — как смеет несносный хамсин!..
Останусь проснуться, воскреснуть — не столпотворенье, исход,
О Ева, Елена, спадёт пелена, и алмазом сверкнёт,
И пастень Вавилоэона падёт насовсем...


И всем своим видом, что сердце разбил мне — да сплыл
Н
а случай лучей, на не ближний и набожный свет,
Прихлынуть, и тихим сияньем, в старательный северный ил
От Чермного моря до Красного дна изливая свой пыл,
Блеснуть состраданьем, — Елена, прекраснее нет:

Ну что тебе стоит!? Какая стоит тишина,
Деньки золотые... не деньги, а дети погонь
Пространных осенних... нашепчут, напомнят, и на
Протяжных перстах затрепещет священный огонь.

 

 



     ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА

                 Баллада

Плоймя в завесах венчало овальные,
Словно чело, небеса
Пламя пречистой свечи поминальные
Д
вадцать четыре часа.

Своды приземисты. Козлик у Лейзера,
Шамеса, стигмой клеймён.
Ждёт синагога со скрипочкой клейзмеров,
Молится копоть времён.

Тонут в притворе шандалы субботние,
Тьмы фолианты неймут.
В коле амвона сидят ешиботники,
Тихо читают Талмуд.

Чёрные скамьи и ёмкие проблески
Смысла таинственных искр,
Коим заклятывал цадик чернобыльский
Жуть гайдамацких сокир.

Риза позёмки к зерну прикасается.
К сонмов древесному сну
Сизая прядь утонувшей красавицы
Т
янет отца седину.

Полозом скрипнет по зимнику скорому
Тучных пудов семерик:
Нужно ко сроку заказывать скорбному
Мужний прочесть патерик.

Сердцу верны, мудрецы бородатые
Миром вершат чудеса.
Радости тихой скорбят завсегдатаи —
Двадцать четыре часа.

Ждёт Колесница на Царствие избранных,
Солнцем целованных букв.
Смилуйся, Г-споди!, странствует изгнанных
Дух смертоносный, Дибук.

Высь в непокрытую голову спёртого
Воздуха свёрстана вниз:
— Радость печальная, жизнь моя мёртвая,
Серденько, любый, вернись!..

Тише, он спит, этой заметью, сам того
Н
е замечая, воспет.
Завтра черту преступившая в тьмарево
В
ступит — свидетелей нет.
Рви же заклятье, невеста, и замертво
П
адай, и за очи свет.

Скорбные перлы в молитвах схоронены.
В мёртвых сквозь Тору взросли —
Радуйся, Г-споди! — первенцы родины,
Силы прекрасной земли.

Мова эдемовой ветки оливковой —
Садик: царевна-игра
Д
арит цветы: на местечке великого
Цадика — космос, дыра.

Хана на кухне. Оборку передника
Т
рогает кошка. Ну вот
Сальная тает свеча, проповедника —
В тайне всевышних сфирот —
В сумрак рассеянья песнь-милосердинка
В
водит миров хоровод.
Так хоть пройдёт тоскованье посредника,
Только Мошиах придёт!

Версия для печати