Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2012, 75

Шесть лет назад не стало Марины Георгадзе

ПАМЯТИ УШЕДШИХ

Марина Георгадзе


1966 – 2006, август






6 лет… У нас – не веселее
И не трагичнее пока,
Как лес – всё мшистей и дремлее,
Чуть больше пней и сушняка.

А как у Вас? всё передряги?
Всё приключения, поди?
При Вашей, милая, отваге
Всё впереди, всё впереди…
Александр А. Пушкин

Подряд и наугад сканированные страницы из книжки "Я взошла на горы Сан-Бруно…"

МАКИ

Все норовят любить и умирать.
Мне не понятны эти два занятья.
Я продолжаю голову ломать,
срываясь то в могилы, то в объятья.

Гремит ли свадьба в круговых тостах,
на панихиде плачут ли по кругу,
я вместо боли ощущаю страх
и не веселье чувствую, а скуку.

И белка вновь мелькает между спиц.
И смех звенит как муха в паутине.
И я спасаюсь от горящих лиц
там, где травой взошел вчерашний ливень,

где коршун застывает над скалой
как гласная в ивритском алфавите,
где жизнь и смерть, сливаясь на прямой,
проходят через небо белой нитью

– там облаком становится висок
и шелестят тела существ бескровных.
Но вновь ко мне взывает из-под ног
сердцебиенье маков красно-черных...

 
ГОРА
1
Когда-то были мысли и силы.
Но это было сто лет назад
как желтый сахар Зубалашвили,
который давно с производства снят.

Теперь я только плачу и падаю.
Взамен меня каждый день с утра
в окне встает, огромна и рада,
от птиц раскалываясь, гора.

И все, что давно как чашка разбилось,
все, что как нитка оборвалось
– в окне моем пыльном соединилось,
горой зеленою поднялось.

И словно от турок и коммунистов
туда, незыблемы и чисты,
сбежали от смерти моей и жизни
зеленая мощь, голубые мечты.

2
– Помнишь, как спешно я шила чехол для подушки
будто на свадьбу, или украсть бриллианты?
Только затем, чтоб удобней чужому мужу
бросить подушку в чехле на чужой диван.

– Помнишь, как я спешила быть странником и поэтом?
Будто слова забыты, а страны сгорели.
Помнишь, как я кричала, что времени нету?
И вот, все поздно, мы все равно не успели.

И вот – заслышав сирены помощи скорой,
кидаемся к двери – но некуда больше спешить.
И наша жизнь превратилась в зеленую гору,
которая нам уже не принадлежит.
     АНГЕЛ И МЫ

В ту избу, где мы пили, где дым и смех,
и окно стоит на полу,
вдруг зашел мужик, посмотрел на всех
и шагнул, и присел в углу.
И сказал: "Я в лесу охотником был,
видел много зверей и птиц.
И случайно ангела застрелил.
Он большой как десять орлиц.

Он лежит и стынет там, где упал.
Не поднимешь, как ни тяни.
Я ведь раньше ангелов не видал,
только слышал – бывают они.

Подстрелил я ангела просто так.
Перьев много как от пурги.
Что ж вы смотрите, будто я вам враг?
– Это вы друг другу враги."

Да, конечно не ты. Конечно, не я.
Только ангела очень жаль.
Побелела от перьев его земля,
замостила моря печаль.
И теперь меня целых тыщу лет
будет мучить солнечный свет.
И я буду с ружьем по лесам ходить,
убивая зверей и птиц.
                            (cтр.152-153)


МЕЖДУ БАГЭБИ И САБУРТАЛО

Горы лежат как распахнутый том.
Небо напротив красным пошло.
Ветер воюет с железным мостом
между Багэби и Сабуртало.

 
Вот я стою на железном мосту.
Слева – Багэби, курчавый как жизнь.
Справа – как смерть небоскребы взвились,
тоже прекрасные. Что предпочту?

 
Это совсем не добро и не зло.
Это – два берега Вэре-реки.
Это – Багэби и Сабуртало
друг против друга словно враги

 
обречены друг на друга смотреть.
Как ты ладонью ни заслонись,
но никогда не забудешь пpo смерть,
И никогда не забудешь про жизнь.

 
Двум берегам как индус поклонюсь.
Ни одного не хочу выбирать.
Бедной душе так тяжел этот груз
горя и радости. Ей бы витать
в грезах блаженных на месте пустом.
Ей бы пропасть между вечных страниц.

 
Видеть: огни на верандах зажглись.
Слышать: клокочет вода под мостом.
                                (стр. 146-149)

 
 
 
“Только и слышишь, что жизнь коротка, "не успеешь оглянуться" – проносится; что "все проходит" и прочее. Во-первых, ничто никогда не проходит – в том-то и ужас. Во-вторых, жизнь не коротка, а слишком длинна. Детство было бесконечным, юность – бескрайней. Тело мучилось, душа не взрослела; эпохи сменялись безо всякого толку. Великие открытия и прозрения – "эта розовая стена на самом деле – серая", "нет ничего на свете прекраснее голых веток и заброшенного сумасшедшего дома с выбитыми стеклами" – выталкивали друг друга, не успев запомниться, либо тонули в океане бессмысленной деятельности и лишнего времени. Будь жизнь покороче – скажем, два года, как у хомяка Усика-Брысика, – знали бы цену каждой мысли и каждому поступку”.

(Из очерка “О Париже”, стр. 222)

Версия для печати