Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2012, 74

Кимоно

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

Давид Шраер-Петров

Кимоно

Профессор Бостонского института океанологии Либов прогуливался по одному из Токийских универсальных магазинов на Гинза-стрит. Ему хотелось привезти из Японии подарок жене. Что может быть лучше кимоно?! Либову показали отдел, где продаются женские кимоно. Он перебрал с десяток. Однако все ему не нравились, все казались не подходившими к облику жены, к ярким голубым глазам, золотистой мягкости лица, быстрым переходам от ласкового игривого настроения к неожиданным вспышкам обиды и даже гнева. Да и фигуры у японских женщин, во всяком случае, продавщиц, которых он просил примеривать приглянувшиеся кимоно, были несколько иной формы, других эстетических категорий женственности: тоньше там, где бедра переходят в таз. У русских женщин таз пошире, поосанистей, особенно после сорока. Его жене было несколько за сорок. Да и ноги у нее были подлиннее. Он пересмотрел множество кимоно, и ни одно из них не понравилось настолько, чтобы сказать: "Это подойдет, я выбрал лучшее из всего, что предлагалось". Сочетания рисунков и окрасок не задевали его так, чтобы можно было сказать: куплено от души! Более того, рисунки тканей, из которых были сшиты предлагавшиеся женские халаты, напоминали рыб, медуз, каракатиц или водоросли, которые осточертели дома в Институте океанологии.

Разочарованный в своих ожиданиях и раздосадованный, впрочем, скорее на себя, на свою вечную неудовлетворенность, Либов решил пройтись по молу, отвлечься, а, может быть, наткнуться на другой магазин, где торгуют кимоно иных рисунков и расцветок. Что если среди них попадется японский халатик именно той формы и того рисунка, который подходит его Рите? Но ничего подходящего не попадалось. Надо было переезжать на другой этаж мола.

Либов шагнул в кабину лифта и оказался в компании с многочисленной японской семьей, напоминавшей разноцветными нейлоновыми курточками букет воздушных шариков. Семья была явно провинциальной и, наверняка, путешествующей, потому что все от мала до велика (дедушки, бабушки, внуки и родители внуков) были обвешаны рюкзачками, фото- и киноаппаратами и громко разговаривали. Дальше он решил отправиться куда глаза глядят, то есть вслед за разноцветной компанией. Интуиция не подвела Либова. Две половинки дверей лифта разъехались. Он шагнул вперед и оказался в царстве, сочиненном самыми вкусными фантазиями кулинаров. За стеклами витрин лежали невиданные Либовым разновидности колбас, ветчин, сыров, копчений, солений, рыб и других даров моря – растительных и животных, и кроме того, хлеба, булки, пироги и пирожки, пирожные и торты, а в других витринах чудесно выращенные огородниками и садоводами овощи и фрукты, которые были такого качества, которое редко доводилось ему встречать в супермаркетах Америки. Вспомнилось нечто подобное в гастрономах Австрии и Италии, где Либов и его жена Рита провели два месяца в ожидании въездной визы в Америку. Жили они тогда беззаботной и не самой веселой жизнью, потому что детей у них не было, кота Ваську они оставили соседям по площадке в московском кооперативе за неделю до отъезда в эмиграцию, а кроме чтения и купания, никаких дел себе не находили.

Либов вспомнил, что позавтракал сегодня наспех, торопясь на мол, чтобы приобрести подарок для Риты – кимоно. Он почувствовал голод и начал присматриваться: что бы купить? Прежде всего ему захотелось съесть хороший бутерброд. Такой, как он любил сооружать дома из продуктов, купленных в "Русском Базаре": с дышащим ноздреватым хлебом, розовой докторской колбаской и швейцарским сыром. И, конечно, кофе со сливками. Он покружил по кулинарному отделу и обнаружил именно то место, где конструировали какие угодно бутерброды и, вдобавок, сопровождали это великолепие фаянсовыми кружками, наполненными кофе того сорта, который заблагорассудится покупателю. "Тонко придумано", – оценил Либов. Еще более его поразили раскраска и силуэт кимоно, в которое была одета молодая женщина, готовившая бутерброды и варившая кофе. И рисунок на поясе! Либов заказал бутерброд с докторской колбасой и швейцарским сыром, колумбийский кофе с сахаром и сливками, дождался, пока женщина в чудесном кимоно сварит кофе и приготовит бутерброд, расплатился, отошел к свободному столику и вкусно поел. Пока Либов откусывал и запивал, взгляд его скользил по фигуре молодой женщины в чудесном кимоно. Она удивительно напоминала ему Риту. Напоминала, но в японской трактовке цвета глаз и волос, свечения кожи лица, изгибов кимоно, когда она наклонялась или поворачивалась к американцу спиной или вполоборота. Он нестерпимо захотел купить такой халат. "Простите, если мои слова покажутся невежливыми и даже дикими… Заранее прошу извинить, но я не знаю японского, а мой английский недостаточно гибок, чтобы выразить просьбу. Я русский…", – он не договорил, потому что увидел удивление и даже некоторую настороженность на лице японки-продавщицы. Но профессионализм и хорошее воспитание взяли верх, и она улыбнулась: "Пожалуйста, спрашивайте! Я к вашим услугам". Тогда Либов торопливо рассказал продавщице в приглянувшемся кимоно, что он хочет привезти из Японии именно такое в подарок. "К сожалению, господин, другого подобного кимоно не существует. Рисунок на шелковой ткани для него приготовили по эскизу моей приятельницы. И пояс к нему разрисовала тоже она. Она художница по шелку и работает по договору с музеями или по заказу очень состоятельных коллекционеров кимоно". "Как мне найти эту художницу?" – спросил Либов, чувствуя, что его охватывает азарт от которого теряют голову и делают невероятные глупости. Океанология приучила его погружаться в головокружительно азартные и невероятно опасные ситуации, из которых может выручить только профессиональная сноровка и хладнокровие. "Я позвоню Акико, так зовут художницу, может быть, она согласится показать вам свои работы. Между прочим, меня зовут Киоко. А вас?" Либов назвал свое имя. Вернее, фамилию. Так повелось с детства, перекинулось в школу, в институт и далее везде, что его звали по фамилии: "Либов, Либов!" И родители. И Рита зовет его "Либов". Продавщица поклонилась и набрала номер по мобильнику. Кто-то ей ответил, она спросила что-то по-японски. Выслушала ответ, кивнула снова, захлопнула телефончик и улыбнулась Либову: "Вам здорово повезло! Можно сказать, что вы счастливчик: Акико разрешила привезти вас в ее мастерскую". Договорились, что Либов будет ждать Киоко около эскалатора у главного входа в десять вечера.

Он стоял около эскалатора с букетиком фиалок и упрекал себя, что не назначил для встречи другого места: время было близкое к закрытию мола и вниз по эскалатору скатывалось так много народа, что он мог легко пропустить Киоко. Или по ошибке принять другую японскую женщину за нее. Он вглядывался в накатывающиеся лица и упрекал себя за свою дурацкую натуру: смесь авантюризма и склонности к сомнениям. Действительно, он готов отправиться неизвестно куда с незнакомой ему молодой женщиной, с которой обмолвился несколькими фразами на английском языке, которым они оба владеют отнюдь не в совершенстве, к абсолютно неведомой ему другой молодой японской женщине, художнице по кимоно, невесть по какому адресу, вечером, не зная ни слова по-японски. Он даже не сказал своим коллегам по Институту океанологии, с которыми вместе приехал на конгресс в Токио, что он отправился по делу, вернется поздно и по какому адресу/телефону его разыскивать, в случае чего. В случае чего! Разве он не читал в газетах об ужасающих мафиях, которые обитают в этом городе, претендующем на право считаться одним из крупнейших мегаполисов планеты? В случае чего! Да, если такой случай выпадет на его долю, никто не найдет даже останков американского ученого с русско-еврейским именем Либов! И тут же возникал образ милой молодой японки, которая приготовила вкусный бутерброд и сварила изумительный кофе. А главное, сама взялась помочь ему встретиться с художницей по кимоно.

Киоко не появлялась. Он готов был вышвырнуть букетик фиалок, выйти на свежий вечерний воздух и вернуться на такси в гостиницу "Империал", где он жил в номере вместе со своим коллегой по Институту океанологии. Он уже искал глазами мусорную урну для невостребованных цветов, как его окликнул женский голос: "Добрый вечер! Простите, что я задержалась немного!" – это была Киоко. Они вышли на Гинза стрит. Подвернулось такси. Важный, как лорд, шофер в белых перчатках распахнул дверцы. Киоко назвала адрес, и они начали пробираться в потоке автомобилей вечернего Токио. Вскоре шофер отдалился от Гинзы, миновал шумные освещенные улицы и начал ввинчиваться в улочки и переулки, уставленные деревянными двухэтажными домами в цветении вишен, вдруг напомнившими Либову родное Замоскворечье, Арбат, купеческие особняки. Когда такси проезжало мимо одного из деревянных двухэтажных особняков, окруженных высоким забором, Киоко сказала что-то шоферу, и он остановился. Либов расплатился, они вышли из машины и оказались около чугунной калитки. Такси уехало. Киоко набрала какой-то номер на мобильнике, назвала свое имя, калитка звякнула замком и распахнулась, впуская Либова и его провожатую. Они вступили на бетонную дорожку, освещенную фонарями, подвешенными к чугунным столбам, на которые опиралась крыша крыльца. Крыша крыльца и многоступенчатая крыша дома были замысловато изогнуты, как у пагоды. Либов стоял на дорожке, озираясь и вглядываясь в темноту вечера. "Пойдемте, пойдемте! Вот и Акико!"

Хозяйка ждала их на крыльце. Она была одета в кимоно, рисунок которого трудно было разглядеть в золотистом мягком свечении фонарей. Так же как и рисунок на поясе. Киоко их познакомила, и хозяйка по имени Акико с поклонами пригласила гостей в дом. В прихожей Либов разглядел рисунок на ее кимоно: бело-розовые цветы японской вишни-сакуры на голубом фоне неба или моря. А на поясе: берег моря и чайки. Словно читая мысли Либова, она, улыбнувшись, сказала: "Днем я провела бы вас по саду. Там протекает ручей с запрудами и водопадами, в котором плавают красные рыбы. И цветет сакура – бесконечный источник моего воображения. Цветет всего лишь неделю, чаще всего в апреле. Я разрисовываю пояса для кимоно только весной, во время цветения сакуры. Сейчас такое время. Я провожу целые дни в саду. У меня большой сад. Без провожатого даже днем можно заблудиться". Потом добавила: "Когда проходит цветение в Токио, я еду севернее, севернее до самого острова Хоккайдо, где сакура зацветает позже".

Акико провела гостей в обширный зал, стены которого были увешаны картинами. Либов принялся рассматривать, переходя от одной к другой. Надписи были выполнены иероглифами. Потребовались пояснения хозяйки. Впрочем, Либов не настолько увлекался восточной (китайской или японской) манерой рисования кисточкой и тушью по шелковистой поверхности ткани, чтобы забыть о цели своего визита – поиске подарочного кимоно для Риты. Он хотел было напомнить об этом сначала Киоко, чтобы соблюсти приличие, но оказалось, что пока Либов рассматривал картины, она ушла, не попрощавшись с ним. "Киоко не хотела прерывать вашего созерцания картин", – объяснила Акико-художница своему гостю и поклонилась с милой улыбкой. "А как же насчет кимоно?" – подумал было Либов, но она ни о чем не забыла, пообещав: "Согласно законам гостеприимства, я сначала приготовлю чай, а потом покажу свои работы". Акико усадила Либова за стол и принесла чай.

Чай был ярко-оранжевым, чуть сладким, со смешанным ароматом первых летних цветов, по которым тоскуется зимой. Чай прогонял тревоги и сомнения. За чаем последовала водка саке, которую гонят в Японии из риса, не очищая, как русскую или другую водку. Она была на вкус не крепче пива, сладковатой и теплой. Акико подала саке в фаянсовом кувшинчике кремового цвета, напоминавшем миниатюрную амфору несколько иной, чем на Западе, формы. Либов приноровился наливать саке из кувшинчика в мисочку и отпивать понемногу веселящую жидкость. Он чувствовал, что пьянеет, но не мог остановиться. Радостное безволие охватило Либова. Он несколько раз приглашал Акико выпить вместе с ним, но она качала головой, ласково улыбаясь и сказываясь занятой приготовлением пищи. Хозяйка не пила и почти не прикасалась к еде. После второго кувшинчика саке был принесен суп, который напомнил Либову бульон, сваренный из телятины с морковкой и сельдереем, и процеженный. Акико едва подносила ко рту фарфоровую ложечку супа, продолжая угощать гостя и одновременно рассказывать свою историю.

Она родилась на острове Хоккайдо, на севере Японии. Отец ее, как и его родители, и родители родителей, занимались рыбной ловлей и народными промыслами. Ее научили разрисовывать пояса для кимоно. Она успешно занималась этим ремеслом, не предполагая, что в ее жизни произойдет резкая перемена. Разве что она окончательно повзрослеет и выйдет замуж за достойного мужчину: фермера, рыбака или автомеханика. А может быть, ее воображаемый муж будет вырезать нэцке из бивня моржа или даже мамонта? Эти нэцке можно будет подвешивать к поясам кимоно. Так Акико мечтала, пока в ее городок не приехал знаменитый художник по имени Маширо. Он был намного старше Акико. С утра художник Маширо уходил к берегу моря и делал наброски для своих будущих картин. Каждую свободную минуту Акико проводила рядом с седовласым художником. Они подружились. Что-то загадочное было в нем. Оказалось, что покойная мать художника была русской, из эмигрантов, покинувших Россию во время революции. Отец Маширо был тоже художником. И отец отца. Так что в доме за несколько поколений собралось много картин. Это был настоящий музей. Акико стала женой художника Маширо. Но детей у них не было. Потом ее муж умер от сердечного приступа, так и не став отцом.

"А мне так хотелось ребенка, в котором текло бы хоть немного русской крови", – закончила Акико свой рассказ, горестно вздохнув. Либову ничего не оставалось, как пробормотать сочувственные банальности о том, как рано умер знаменитый художник, и Акико осталась бездетной. Она грустно улыбнулась и поклонилась гостю. Почему-то Либов умолчал, что у них с Ритой тоже не было детей.

Если бы Либова спросили, красива ли эта японская женщина, с которой он встретился при таких загадочных обстоятельствах, ответ показался бы ему затруднительным. У нее было удлиненное лицо, плавные линии которого напоминали две синусоиды, сходившиеся на подбородке. Маленький рот был окаймлен яркими припухшими губами, которые кажутся в наших широтах капризными или обиженными, а в Японии входят в комплекс черт, присущих привлекательной женщине. Вся она (овал лица, плечи, грудь, контуры таза) была сложена из сочетания плавных линий, притягивающих мужчин иероглифами условного языка эротики.

Она снова вышла из гостиной и вернулась с плоским фарфоровым подносом, который поставила перед Либовым. Это было блюдо сашими: сырая рыба четырех сортов, а к ней соевый соус, зеленый японский хрен, янтарные стружки имбиря и плошка отварного риса. Дольки розовой лососины, темно-красной туны, матовой белой рыбы и поблескивающей селедки в окружении свежих побегов зелени создавали скульптурный натюрморт, который возбуждал аппетит, но только ли аппетит? Потом были новые и новые блюда, приготовленные на огне жаровни, в кипящем масле или на сковородке: кусочки овощей, мяса, курицы и прочих даров дикой и культивированной природы, происхождение которых Либов иногда затруднялся определить. Каждый кусочек он запивал саке. Пол и потолок зала, в котором Акико угощала Либова, плыли вокруг него, и это было ласковое, расслабляющее кружение карусели, которое не хотелось останавливать.

Он помнил, что надо поговорить о кимоно, и если понравится, купить. То есть он не забывал думать о практической стороне визита. Даже напоминал себе: "Не забыть, почему я оказался в доме художницы?" Когда Акико ушла на кухню, он осторожно потрогал внутренний карман пиджака, лежит ли там портмоне с иенами, которые пойдут в уплату за кимоно? Все было на месте. На этот раз хозяйка снова принесла чай. И хотя приятное головокружение продолжалось, Либов сделал над собой усилие и спросил: "Милая Акико, не покажете ли кимоно и разрисованные пояса к ним?" Она, казалось, ждала и боялась этого вопроса, и не ответила сразу. Но потом собралась, словно перешла черту: "Пойдемте, кимоно находятся в моей мастерской". Дом был обширный с переходами, лестницами, галереями, многочисленными дверями, выходившими в сад или отрывавшимися во внутренние помещения. Мастерская Акико была во флигеле, в саду. Ветки сакуры склонялись, отягощенные цветами. Либов почувствовал новую волну опьянения.

Они вошли во флигель. Это была мастерская художницы. На стенах висели кимоно, сшитые из шелковой ткани, усыпанной бело-розовыми цветами сакуры. Под ними на столиках, которые играли роль мольбертов, лежали пояса. Пояса были разрисованы оригинальным орнаментом, нанесенным на бело-розовый фон. Всмотревшись, Либов различил сценки из деревенской жизни: сбор урожая, посадка риса, работы в саду, или зарисовки рыбаков, вытаскивающих сети с морской живностью. "Которая из моих работ вам нравится больше других?" – спросила Акико, подождав, пока гость осмотрит работы. "Мне нравится каждое кимоно. И, конечно же, рисунки на поясах", – ответил Либов. "Спасибо, но так не бывает, чтобы все нравилось одинаково. Это как женщины, если принять их за одну из красот природы. Разве вам одинаково нравятся все женщины?" Из бара, стоявшего в углу мастерской, хозяйка принесла фарфоровую бутылочку саке, на этот раз большего размера, чем раньше. Либов потянулся к саке с готовностью. Он был явно смущен и затягивал ответ на вопрос художницы: "Какое кимоно вам понравилось больше других?" Впрочем, речь шла не о самом кимоно, потому что без примерки, даже приблизительной, он не мог судить, подходит ли? Оставалось выбрать пояс, рисунок которого повторялся во всю его длину. Он выпил еще саке.

"Так ведь и при цветении сакуры каждый цветок чуть-чуть отличается от других, складываясь в орнамент, который воспринимается как единый рисунок весны", – подумал Либов.

"Как ни странно, выбор поясов напоминает пересадку сердца, которое приживается только при полной совместимости. А если нет – происходит отторжение. Выбирайте кимоно и к нему пояс так, чтобы вашей жене понравилось", – сказала Акико, показывая жестом, что Либов волен выбирать то, что ему покажется подходящим. "Значит, дело решенное, – удовлетворенно подумал Либов. – Она готова продать кимоно!" Он ходил по мастерской от одного столика к другому, снова рассматривая в подробностях рисунки на поясах. Наконец, выбор его пал на пояс, разрисованный красными рыбами. Рисунок был так мастерски выполнен, что чем дольше Либов всматривался в него, тем сильнее хотелось подарить его Рите. Тому была причина, выражаясь по-старомодному: сердечная тайна.

Это было давным-давно. Во время медового месяца Либов и его молоденькая жена Рита путешествовали по черноморскому побережью Крыма и набрели на развалины древнегреческого города Херсонес. Обломки беломраморых колонн разрушенного варварами храма торчали из накатывающихся бирюзовых волн прибоя. Либов и Рита стояли молча у кромки прибоя. Через плечо у Либова были перекинуты его сандалии и ее босоножки, сцепленные пряжками. Молча они смотрели на остатки древнего храма. Причиной их неразговорчивости была размолвка, произошедшая утром, когда они завтракали в какой-то харчевне. Комната, которую они сняли на ночь в ближней к музею рыбацкой деревушке, была, в сущности, сараем. Матрацы казались набитыми булыжниками, а койка, которую хозяева выдавали за супружескую кровать, была старой рухлядью шириной едва ли на полтора человека. Они экономили на каждом рубле и досадовали на себя из-за судьбы родиться в стране, где на роду написано оставаться всю жизнь бедным интеллигентом, получающим мизерную зарплату. Особенно был ущемлен Либов, который не в силах был при аспирантской стипендии организовать достойный медовый месяц для Риты. Правда, сама Рита никаких претензий не высказывала. Радовалась жизни, какая она есть, а Либов, бывало, не радовался, а злился на самого себя. Так они молча стояли в набегающих и откатывающихся синих волнах, пока не решили заглянуть в главное здание музея и осмотреть экспозицию. Собственно музей был деревянным большим крашенным в карминные тона сараем и никак не мог соперничать по красоте с развалинами храма. Чтобы хоть немного украсить музей, экспонаты которого помещались за стеклянными витринами, в один из углов зала был встроен аквариум. Среди колеблющихся водорослей плавали диковинные рыбы разнообразной формы и цвета: черные, оранжевые, полосатые, желтые. Они были круглые, продолговатые, треугольные, плоские. Либова поразило их полное равнодушие друг к другу. Они как будто не замечали остальных рыб, даже своих двойников. Они были лишены ощущения влюбленности, когда жить в одиночку становится невозможным и начинаешь искать кого-то, кто подходит к тебе, как ключ к замку. Ведь влюбленность предполагает желание соединиться, одинаково видеть и оценивать жизнь, готовность приобщить любимого/любимую к чему-то поразившему тебя, выходящему за рамки обыкновенного быта, будь это улица города, ловушка домашнего обиталища или прозрачная тюрьма аквариума. "Посмотри, – воскликнула Рита, – одни только красные рыбы все время плавают вместе!" Либов увидел стайку красных рыб. Они были, как метафора любви, потому что любовь неразделима. Либов и Рита провели весь день в Херсонесе: купались, бродили между обломками колонн, валялись на песке, а под вечер разыскали ресторанчик, где готовили караимские пирожки и подавали к ним кислое белое вино, которое хотелось пить до бесконечности. Они вернулись в свою комнату, в которой провели предыдущую ночь. Кровать больше не казалась им тесной и неудобной, а зеленая крымская луна заглядывала в окошко, озорно подмигивая. Они не закрывались от луны и любили друг друга всю ночь, только иногда забываясь в коротком сне.

Либов склонился над поясом, разрисованным красными рыбами. Играла музыка, которую обычно заводят при демонстрациях модной одежды. "Я вижу, что вам этот пояс понравился больше других. Остается подобрать для вашей жены подходящее по фигуре кимоно, – сказала художница. – Начнем демонстрацию?" "О, конечно!" – ответил Либов. Акико сбросила с себя верхнее кимоно и осталась в нижнем, сшитом из легкой шелковой ткани бледно-розового цвета, обрисовывающей ее женственное текучее тело. Затем она сняла со стены кимоно, висевшее с краю, накинула на себя и завязала пояс, разрисованный красными рыбами. "Очень красиво", – только и успел сказать Либов, потому что Акико скинула кимоно и снова осталась в полупрозрачном нижнем. Художница надела следующее кимоно, повязала пояс с красными рыбами и начала кружить по мастерской, покачивая бедрами и так ловко ступая красивыми крепкими ногами, что казалось, она плетет затейливые узоры. Да, да! Ему нужно именно это кимоно и этот пояс, разрисованный красными рыбами! Он привезет подарок Рите. Она будет счастлива. И не обязательно рассказывать в подробностях о том, как он угощался в доме молодой японской художницы, как следил возбужденным взглядом за ее покачивающимся телом, как с замиранием сердца и неподвластным воле приливом крови к животу ждал, когда Акико начнет сбрасывать кимоно, чтобы остаться в полупрозрачном нижнем халатике. Но ведь желание привезти в подарок Рите самое лучшее кимоно и порадовать свою возлюбленную было добром. Так почему же все, прожитое в этот вечер ради добра, вызывает у него ощущение неловкости и даже стыда? Как будто он, делая добро, то есть поступая по любви, идет к этому добру по качающемуся мостику лжи.

Он смутился и попросил закончить демонстрацию под тем предлогом, что время позднее и пора возвращаться в гостиницу. Он хотел было спросить, сколько стоит выбранное кимоно и к нему пояс с красными рыбами, но никак не мог подобрать такие обтекаемые слова, чтобы не обидеть Акико. Она сама поняла правильно, остановилась и на минуту задумалась, словно задохнулась на бегу. Потом пришла в себя, проводила его в прихожую и кивнула с улыбкой: "Пожалуйста, подождите секунду. Мне надо вернуться в мастерскую!" Либов ждал, ругая себя за нерешительность, и не знал, что он должен сказать Акико, когда она вернется. Не лучше ли сказать что-нибудь необязательное, попрощаться и забыть этот вечер, как забываются сказки, которые приходят во снах?

Акико вскоре вернулась и провела его переходами обратно в главный зал дома. Он поблагодарил хозяйку и попросил ее вызвать такси по телефону. Она вызвала. Они стояли в прихожей. Ждали такси. Позвонил телефон. Это был таксист, заехавший за Либовым. Гость хотел было попрощаться с Акико в передней, но она вышла вслед на улицу и дождалась, пока он усядется на заднее сидение машины. Либов собирался захлопнуть дверцу такси, но Акико в последнюю минуту наклонилась, поцеловала его в щеку и отдала сверток со словами: "Вы забыли это в мастерской". "Да, наверно это сладости, которые я купил в магазинчике, выходя из гостиницы".

Наутро надо было отправляться на аэродром и возвращаться домой в Бостон. Либов совершенно забыл о свертке, который дала ему художница: накидал вещи внутрь чемодана и отправился на Токийский аэродром.

Рита работала над срочным проектом и не смогла встретить Либова. Выйдя из таможни, он взял такси и долго ехал по улицам города, с которым сроднился. В Бостоне была настоящая весна. Цвели магнолии, яблони, декоративные черешни. Он улетал из Бостона, когда на газонах петушились фиолетовые ирисы и пробивались бело-голубые подснежники. А прилетел, когда пришло время цветения тюльпанов: желтых, белых, красных. Ко времени, когда он добрался до своего дома, Рита вернулась с работы. Они страшно истосковались и, не открывая чемодана, бросились в спальню, как в молодости. Потом они вместе разбирали вещи и подарки, а когда Рита наткнулась на непонятный сверток, Либов не мог вспомнить, что это, пока не развернул. Это было бело-розовое кимоно и пояс с красными рыбами. Либов рассказал жене про художницу и ее мастерскую, но никак не мог толково объяснить Рите, за что он получил драгоценный подарок.

Бостон,

апрель-май 2011

Версия для печати