Почти рождественская история.

Из жизни 90-х годов ХХ века

– Что же это получается? – то ли сказал, то ли спросил старик у своей тоже немолодой уже дочери вставая из-за стола, – мы пообедали, а бездомным кошкам, что у мусорки бродят и ждут, мне и вынести нечего.

– Папа, – вздохнула она, – ты забываешь, мы живём в смутные времена. Тут не только животным, многим людям есть нечего.

– Да знаю я, знаю, – безнадёжно-тихо подтвердил старик, – да им-то не объяснишь, бессловесным.

"Да и в самом деле, что может остаться после, так называемого, "фальшивого плова". На то ж он и "фальшивый", что хоть и вкусный, да без мяса. Хорошо, что хоть голубям хлеб ещё будет" – то ли объяснял он себе, то ли утешал себя.

Он засобирался, напяливая на лысую голову обтертую кроличью шапку, не с первого раза попадая в рукава куртки и обматывая старчески обвисшую шею шарфом, потерявшим свой цвет от бесчисленных стирок.

– Папа, ты куда? – вскинула брови, вышедшая в прихожую дочь, – уже начало смеркаться.

– Да, ничего, мне нужно, я скоро вернусь, – забормотал он, избегая дальнейших расспросов.

Ещё подходя к пекарне старик своим крупным носом уловил запах свежеиспечённого хлеба.

Работала вторая смена, где не было у него знакомцев. И потому позвал он показавшуюся ему симпатичной моложавую, пухлую женщину.

– Тебе чего? – неприветливо отозвалась она.

– Мне Агван Степанович разрешил брать у вас испорченный, то есть выбракованный, хлеб или турецкий батон... – заторопился он.

– Это в утреннюю смену можно, – ответил вместо женщины молодой парнишка, стоявший у большой ёмкости с тестом.

– Знаете что, – вдруг визгливо закричала женщина, – тут в верхней одежде находиться запрещено! Да и выбраковки сегодня нет, даже булок! Нечего здесь расхаживать, нет на тебя санитарного врача, а то б и нам сейчас попало.

От этого крика он попятился к двери, но подошедший парень неожиданно дал ему в руки, горячую буханку. Ему даже показалось поначалу, что она обожгла его. Буханка была не выбракованной, прекрасный свежий хлеб.

– Костя, – завопила женщина, – ты что одурел, если так встречного-поперечного кормить будем, то и сами без трусов окажемся!

– Спасибо вам и Бог с вами! – поклонился старик и парню и орущей женщине. Та от удивления на секунду замолкла.

На улице стоял морозный январский вечер. Но старику, вырвавшемуся из жаркого чрева пекарни, показалось совсем и не холодно, к тому же согревала буханка, спрятанная им у груди. Он шёл и думал, что как ни тяжело нынче приходится, но мир, слава Богу, не без добрых людей. Вот не только армянин – владелец этой пекарни и хлебобулочного магазина при ней, хороший человек, подкармливающий живущих поблизости обнищавших пенсионеров, но и этот молоденький парнишка тоже, да вобщем-то неплохая и грубо оравшая женщина, ведь могла же поначалу не разговаривать, а попросту прогнать. И было так легко ему шагать, будто вовсе не стариком он был, а десятками лет младше, да и снег весело поскрипывал под ногами... При входе в подъезд ему повезло, поскользнулся он, но не растянулся, не упал, а смог удержаться своим, будто молодым, не чувствующим лет телом.

Дома он бережно укутал буханку сначала чистым вафельным полотенцем, а поверх пуховым платком.

Долго он в эту ночь не мог заснуть, хоть в квартире спали и дочь, и внучка. Всё почему-то вспоминались ему последние годы советской власти, когда талоны были уже почти на всё, осталось дождаться только хлебных карточек.

То были годы, когда городские власти велели снести голубятни. И тогда голуби, как он называл их про себя – птицы небесные, вслух он бы ни за что так не произнёс, казалось, что звучит напыщенно, стали обживать пространства площадей, памятники, карнизы домов... Тогда-то он их и впервые заметил, как примечал раньше бездомных или нищих. И сказал тогда жене, она ещё была жива.

– Представляешь они же б е з д о м н ы е!

– А все мы в мире только гости, – спокойно ответила она, – словно люди в нашей стране не бездомны? Мы же живём не в своей квартире, она же ЖЭКу принадлежит. А они – птицы небесные (она, наверное не стеснялась, что это прозвучит высокопарно или напыщенно) – с в о б о д н ы, в отличие от нас, человеков. Да все свободны, что они, что звери земные, все, кроме нас.

"Как недавно, и одновременно давно это было", – думал он, ворочаясь с боку на бок, то открывая, то закрывая веки. Сон всё не забирал его, и всё припоминалось снова.

– Да, ты права, но они же бессловесные и не могут попросить, как нищие, и крошки для себя.

– А ты не беспокойся, им Хозяином – Бог. Он и позаботится о пропитании для них.

Наверное, после того разговора он и начал подкармливать голубей... И когда он смотрел на копошащиеся у его ног птичьи стаи, на душе легко становилось. Нет, всё-таки давно это было...

Всё кончается, вот и советская власть-мачеха, рухнула. Настала неведомо какая власть, такая же далёкая от человека, как и любая другая. Вовсе уж и худо стало людям, а тем более зверью, что преданно возле человека проживало.

Всю, как помнил себя, долгую жизнь подавал он милостыню нищим да калекам, а нынче впору было и ему влиться в их ряды. Его спасало то, что жил он в семье разведённой дочери. Но не мог он себя чувствовать нахлебником или приживалой, и потому чем мог да как мог, старался быть полезным, потому и бутылки да прочую стеклянную тару по улицам собирал, да макулатуру, утиль... И когда неподалеку от их дома открылась частная пекарня, владельцем которой был молодой армянин Агван Петросян, то старик, робея и стесняясь, попросил у него забирать выбракованную выпечку. Тот, к удивлению старика, сразу же согласился. "Мир не без добрых людей, хоть хорошего человека найти и нелегко", – говорил он себе это каждый раз, когда покидал пекарню с горячим хлебом. Не только в дом он приносил его, но и голубям – птицам небесным, клекочущим Божьим тварям давал.

Бесхозным кошкам, облезлым и истощённым, приносил он остатки пищи не только из дому, но и выпрошенные им в разных ресторанах и кафешках, которых стало вдруг видимо-невидимо. В них ему когда давали, когда не давали, когда сухо отказывали, когда грубо прогоняли, да он не обижался – люди разные, а трудно всем.

Подчас он задумывался: ведь в глазах этих людей был он попрошайкой, и фактически они подавали ему милостыню, как некогда подавал он!

Вот и сегодняшней ночью припомнил он старуху, грязную оборванку-нищенку, что кормила когда-то кошек, чем-то похожих на неё, лишайных, со слипающимися от гноя глазами да скатавшейся шерстью... Ведь он на неё тогда и смотреть брезговал, весь облик её вызывал отвращение. И только сейчас он всё понял про ту нищенку: она же милостыню подавала! Кому могла и какую могла!

Тут же припомнилось, как несколько дней назад заговорила дочь о том, что и животные не так уж хороши (например, овчарки в концлагерях, выдрессированные в охоте на человека), как он, отец, представляет, и что ярыми защитниками животных были многие нацисты, и даже бесноватый Адольф...

– Иринушка, пойми, – ответил он, защищая тварей от её нападок, – ведь они же беспомощны и беззащитны, как дети малые, к тому ж и бессловесны. А зло, что им приписывают, это ж не их врождённые качества. Это человек научил их этому, приучил к дурному, вроде того, как малых соблазнил...

Не заметил он, как и забылся лёгкой старческой дрёмой... И навстречу ему по пушистой траве шествовали совсем здоровые дворовые кошки и приветствовали его, и что-то радостно то ли мурлыкали, то ли даже говорили, а голуби белые-пребелые тоже радостно кружили вокруг него, курлыча... "Да, наверное, я в райском саду!" – догадался старик... и только успел он словесно подтвердить свою догадку, как очнулся у себя в постели.

"Чудо да и только, однако и рассказать нынче некому!" – думал он.

Было воскресное утро, и внучка с дочкой ещё спали. Взяв мусорное ведро, потащился он во двор, шаркая по лестничным маршам, лифт был отключён ещё со времён конца перестройки.

Во дворе его почему-то не встретили кошки, а в выбеленном мусорном домике, так называемом "мусорном киоске" орудовала лопатой дворничиха Настя.

– Здравствуй, дедушка! – весело приветствовала она его. – Нашим кошкам сегодня счастье привалило. Из соседнего ресторана мясо им дали. То ли с просроченным сроком хранения, то ли от больных животных... Да им же ничего не станется, они и не то трескали. Вот и вправду Чудо, потому, наверное, что сегодня – Рождество! – и она широко перекрестилась.

– Наверное, – подтвердил он, радуясь.

Он начал кормить размоченным хлебом птиц, зимой кроме голубей прилетали и воробьи. Прямо рядом с ним приземлилась горлица. Она доверчиво склюнула с его руки, а он погладил её говоря: "Птицы небесные – вечные странники... Свободные, счастливые, принадлежите небесам... Ему..."

Он и сам не заметил, как запел, только услышал себя, словно со стороны: "Чому ж м е н и Боже Ты крыла не дав, я б землю покинув и в небо б злитав..." И тут же, душа его, вырвавшись из земной темницы, ликуя, взмыла ввысь...

Штутгарт, июнь 2005