Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2008, 60

Стихи

               * * *
Вот и ты ушёл, вот и я осталась,
Чтобы снова глядеть в обрыв,
Шевелить тугую туманность
И пугать первородных рыб.
Всё – из прошлого, да и я – на грани.
Притаившись, слушаю как
То ли тикает вода в кране,
То ли капает время в часах…
Ноль луны откололся у изголовья.
Там тела прибывают рекой.
Разделились покой и воля:
Свет есть воля,
А тьма – покой.
Мыслям этим, как боеприпасам -
Враз иссякнуть, коль тьма возьмёт на прицел.
Мне б писать как другие – на земном, на ясном,
Чтоб стихи как труба –
                              приложил и увидел, что на том конце.
Ну а эти… Кто ж станет читать их! Милый Боже,
Ты – как штопка во всех небесах… А в моих – дыра.
Вот и "ночи" мои в опечатках превращаются в "ноши".
У корректора правда своя, и своя – у пера.
Утром сделаю правку… "И было утро"…
По цитатам и жизнь переходит в смерть,
Уворачиваясь от её абсурда,
Чтоб осмысленней было неметь.
Мне ль играть в эти игры, и прятаться в нишах
Послесмертной фантазии, севшей на мель!
Верит в книги лишь тот, кто не пишет их.
Для него-то и жизнь – не смертель…
Для него-то и я не в безумии по минному полю
Памяти сную с перекошенным ртом
От общенья с безмолвием, бывшим тобою,
А беседую с вечными – о сём, да о Том.
 

 
 
* * *
Он сказал: "Обернись!"
Поле жизни – как поле стрельбищ.
Впереди лишь надгробья от тех, кто сумел его перейти.
Он сказал: "Обернись! А иначе – окаменеешь.
Если в будущность хочешь – обернись!" И во всём бытии
Только он говорил, только ты лишь стоял и слушал.
Настороженно время взвело курок.
И зрачок у пространства был болезненно сужен.
Путь един за пределами трёх дорог.
Посему – нет распутья у смерти, а есть бездорожье.
Посему – есть распутья у жизни и выбор дорог.
Он сказал: "Обернись!"
"Обернись!" он сказал, и продолжил...
Но об этом писалось уже не раз между строк.
И тогда ты поверил, хотя не читал междустрочий,
И я видела как
Вдруг обмякли мышцы спины,
И я знала, что это – наступление ночи,
Что отобрано поле навек,
Но подарены – сны.
 
               * * *
Дети не знают, что происходит глубокой ночью,
Куда летишь вместе с городом под разрывы
                                                             оставшихся связей
Со скоростью темени, относительно которой всё прочее
Измеряется по ту сторону человеческой фантазии.
Видишь то, что раньше было не велено,
Когда зажмуривался, в надежде подсмотреть,
Что происходит в момент её наступления,
Как из жизни пытаются подглядывать в смерть.
А теперь вот закрыть бы глаза, чтобы миновало
Это зрелище опрокинутых в безмолвие мыслей,
Где собственное одинокое начало
Пребывает, заглушённое до пианиссимо.
Где эта непридуманная никем колыбельная
Для ума, который давно всё уже понял?
Кто бы так сумел нашептать: "Не велено!",
Чтоб уснуть, лишившись собственной воли?
Как укрыться под то спасительное одеяло,
Под которым никаких разногласий с душою,
И превратиться в прежнее малое,
Просто и радостно вливающееся в большое?



 
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Ах, ухватиться б за подол заката
И плыть, и плыть – туда, где не объято
Никем, пространство жмётся на краю
Всего земного, что уму понятно,
И напевает "баюшки-баю".
И на зеркально-синей акварели
Качаются как лодки колыбели,
Плывут как сны туманы вдоль земель,
И лунный свет играет на свирели
И нить судьбы мотает на свирель.
А ночью кроны – как большие крыши.
Под ними заклинается в двустишье
Магическое "баюшки-баю".
Ты слушаешь. Ты спишь. А край всё ближе.
Как ни ложись, проснёшься на краю.
И смешивая сумрак с небесами,
Единый кто-то, множась голосами,
Поёт одно и то же – "не ложись!",
Но исподволь меняет всё местами.
Очнёшься, вздрогнув. Полоснёт, как пламя…
"Кто это был?" И вдруг прозреешь: жизнь.
 
               * * *
Не дари никогда, никому, ни за что
Ни звезды, ни луны, ни заката, ни снега -
Сквозь тебя же пройдёт, превратит в решето
В день, когда перестанет быть с альфой омега.
Это выпадет радиоактивным дождём,
Засияет как атомный гриб над планетой.
Не дари никогда, никому, нипочём
То, что больше его, и сильней, и бессмертней.
А иначе – конец. Не спасти, не помочь.
Не дари то, что будет тебе же на память.
А дари лишь тире, запятые и проч.,
С комбинацией букв, что легко переставить.
               
ПОЛОСА НАВОДНЕНИЙ
Вадиму
Стихи, как дожди – приходят с небес и льют.
И ночью, и днём… Не спится душе под их рокот.
Ты слышишь, как барабанят каплями букв?
На время и ты от меня наводненьем отторгнут.
Где струйка была между нами, уже – океан.
Его перейти – человеческой жизни не хватит.
Вот так и растём по обеим его сторонам,
И носит нам вести по небу читатель-лунатик.
Ты думаешь, это всё к лучшему или – к зиме?
Уж сколько таких выпадало на долю нам ливней,
А всё сомневаюсь… И даже вернёшься ко мне,
И тот океан зарастёт – не расторгнуться с ним мне.
Всё капают, капают… Ночи и дни. Напролёт.
Навылет. Как пули. Чтоб выйти в другое пространство...
Там дух упирается в вакуум вечный и лёд,
И бог там не судит, а просто царит беспристрастно.
Всё там не как в книгах, всё там не как в жизни…
                                                                            Прижав
Меня к подбородку, ты дремлешь под пульсы фантазий.
Когда бы ты знал – перекрыл бы мой доступ к дождям,
Построил бы дом нам из ливнеустойчивых связей.
А так – всё размылось опять, растеклось.
Обжито "вчера", а "сегодня" – опять беспризорно.
Пространство с пространством и время со временем – врозь,
И стороны света бегут за черту горизонта.
Не веришь ли? Веришь ли? Правды – ни строчки в стихах,
А также в природе, и в снах, и в предчувствиях ливней.
Всё есть побужденье собою заполнить размах
Бессмертья, чей образ бессонницы смертных заклинил.
Не веришь ли? Веришь ли? Скоро об этом прочтёшь,
И выпадут листья на тайно лысеющем древе.
"Уже?" удивишься. И перепишу это в дождь,
Чтоб снова вернуться к тебе полосой наводнений.



Версия для печати