Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2008, 57

Остановка в дороге

О творчестве Льва Ленчика

Многолетнему автору и другу нашего журнала

Льву Ленчику

под Новый 2008 год

исполнилось 70 лет.

Сердечно поздравляем!

Печатаем эссе Евсея Цейтлина

о его творчестве и новые стихи.

Остановка в дороге

Из цикла "Откуда и куда"

Сначала о дороге. "Вдоль по азбуке" – так в 1996-м назвал Лев Ленчик свой поэтический сборник, где были собраны его стихотворения разных лет. Я читал этот сборник, боясь оторваться.

Как утверждают древние эзотерические учения, алфавит таинственно и непреложно связан со структурой мира. А у поэта – своя азбука. Каждая буква в ней ассоциируется с дорогами, которыми долго и трудно (даже если, в конце концов, счастливо) шел автор.

Лев Ленчик работает в литературе давно. Однако мне показалось тогда: именно в "Азбуке" проступает самый точный, я бы сказал, безыскусный портрет автора. С его безоглядной исповедью. Мудростью, которая побеждает – наконец-то – запальчивость споров. Очевидным, но ненавязчивым уважением к традиции. Одновременным вниманием к "парению духа" и жаркому дыханию плоти.

Бегут, бегут года
за тридевять земель –
туда и никогда уже оттуда.
Я знаю – там и мне
постелена постель,
но я еще не тороплюсь покуда.

Вроде бы, ничего нового: вместе с автором его лирический герой вступает в осень. Но поэт всегда по-своему ощущает древние ритмы бытия:

...Возьми ее голову
в чашу ладоней своих,
уж лето почти на исходе
и август дряхлеет,
уж скоро по утренним зорям
провиснут дожди –
небесные стяжки
бегущей земной карусели.

Сквозь призму метафоры лучше всего видишь путь, который нельзя повторить, но, к счастью, можно перечитать.

Конечно, я задумался о судьбе поэта. Кажется, ее легко вбирали три-четыре строки. Родился в 1937 году в Одессе. Окончив Саратовский университет, стал филологом. Написал несколько научных работ, посвященных символизму и драматургии Александра Блока.

В русской литературе "судьба поэта" всегда имела и имеет особую ценность. В сущности, – ценность эстетическую. Для читателя принципиально важен жизненный выбор автора.

Лев Ленчик сделал свой выбор бесповоротно и решительно. Ему не по душе были любые компромиссы с советским режимом. От отверг и "внутреннюю эмиграцию", на которую обрекали себя многие интеллигенты, в том числе – многие талантливые творцы.

С тех пор минуло более четверти века.

Но читая сейчас книги Ленчика, я опять думаю: а ведь по сути, он так никуда и не уехал из России...

Наверно еще полегчает,
когда позабудешь всерьез
зрачки неостывших окалин
и тени бегущих колес...
.....................................
и слов уцененную ясность,
и сброд опортреченных рож,
и все, с чем ты жил безучастно
и с чем подыхал не за грош...

Это из того же сборника "Вдоль по азбуке". А вот продолжение темы – в сборнике "По краю игры" ("Слово-Word", Нью-Йорк, 2000):

Эха звон,
голова не на месте –
то кружит, то сверлит – не понять,
наглотался ль последних известий
или просто былое опять
то подкатит, то сядет, то встанет,
то разляжется бабой на вид,
то улыбкою кислой поманит,
то гримасой косой одарит,
то свернется в клубок и заплачет,
то святым матерком припугнет,
то стихом о своих неудачах
заметет, захлестнет, захлебнет...

Повторяя эти строки в чикагскую полночь, я легко узнаю и свою Россию.

В Россию – неизменную, несмотря на все перемены, "перестройки" – возвращает и проза Ленчика.

Его повесть "Трамвай мой – поле" была замечена Андреем Синявским и Марией Розановой. Была опубликована ими 1987 году в "Синтаксисе", а через год издана там же, во Франции, в серии переводов современной зарубежной литературы. Это проза поэта: суровая, переполненная "свинцовыми мерзостями жизни", однако существующая именно по законам поэзии. Образ России в повести причудливо множится. Этот образ странно и жестко "рифмуется" здесь то с картиной собачьей случки, то со снами мальчика (в них полыхает пожаром обком партии – символ власти, которую так ненавидит отец), то с грязными и нежными мечтами героя о его первой женщине, то с образом матери Кости (больше всего на свете та любит выдавливать угри и чуть не погибает из-за этого)... Со случайно оброненной фразой: "Свобода, а Свобода, выходи за меня замуж – я тебе теремок построю!".

А в другой повести Ленчика – "Дочь Отечества" – образ Россия постепенно вырастает из связки писем. Добавлю очень важное: материнских писем. Писем, отправленных из российской глубинки в Америку. Автор реконструирует речь и мышление старой женщины, реконструирует жизнь, похожую на паутину: она опутывает, омертвляет, хотя, быть может, кого-то и восхищает, кажется по-своему поэтичной. "Ты, доча, пишешь, что видела похороны Брежнева. Очень хорошо хоронил весь мир. Но вот ты пишешь насчет перемен. Их не будет, все будет так же, как и есть, и иначе и быть не можеть".

Открыв потом повесть Льва Ленчика "Свадьба", я не удивился чисто российскому рефрену: именно перемен, обновления души больше всего жаждет главный герой повести – Наум. Типичный русский интеллигент "еврейской национальности". Он уже давно живет в США, но, как и в России, по-прежнему мечется в лабиринтах русского мессианства. Хочет и не может оттолкнуться от своего еврейства. Хочет и не может – уже теперь, в эмиграции – оттолкнуться от своей России. Наума терзает "загадка" духовного магнита. "Я еврей", – по-прежнему с трудом выговаривает он. Признается: "Россия живет во мне занозой, кляпом во рту, комом в горле, неумолчной бесконечной бессонной ночью, колом, колом и двором, русофильством и русофобством, коммунизмом". Он мог бы прибавить еще одно очень важное словечко советской эпохи, зловещую аббревиатуру: КГБ (с ней связана трагическая сюжетная линия повести).

Я много размышлял об этом человеке, который так похож на моих и ваших знакомых. Он – "человек пустыни". Что я имею в виду? Не раз уже было замечено: каждому поколению евреев приходится как бы заново выходить из египетского рабства. Каждое поколение должно миновать символическую пустыню – подобную той, куда привел евреев Моисей. Только так можно обрести духовную свободу. Прошел ли этот путь герой "Свадьбы"? Мне кажется: он делает бесконечные круги. Мучительный путь. Есть некая обреченность в самих попытках Наума победить "код", который достался ему "с молоком матери". Есть обреченность в его афоризмах: "Я – рефлекс... Я живу в сфере имени и ярлыка", "В России стыдно быть евреем"... Есть обреченность в его философии, которая так решительно презирает национальные корни: "Национальность пришла от стада и стадом воняет".

Почему герой повести не может осознать очевидное? Ну хотя бы: национальное начало вовсе не перечеркивает, но открывает человеку "космос". Дело в том, что герой заблудился в "пустыне". Он всем чужой – и евреям, и русским... Одиночество обступает все плотнее. Оно не осознается, не формулируется. Тем не менее оно для Наума – единственная и очевидная реальность: "Я там, в маминых потемках. Сгусток слизи и крови. Клок мяса. Вокруг мокрая едкая тьма".

Разумеется, психологическое и интеллектуальное пространство "Свадьбы", как и "историю души" героя, его одиночество, можно объяснить по-разному. Главную коллизию повести можно увидеть в естественном обрамлении застывшего для героя времени: Наум – из дальних шестидесятых, там и остался. Он решает во многом все те же проблемы. Называет все те же имена: Достоевский, Бердяев, Солженицын... Ведет все те же, не оконченные на российских кухнях, споры.

Когда-то я написал послесловие к книжному изданию "Свадьбы" ("Слово-Word", Нью-Йорк, 1998). Я не сомневался: по прочтению повести читатели будут спорить с героем. Кого-то смутит трактовка тех или иных моментов еврейской истории, а также истории России. Кто-то не согласится с концепцией современной культуры, которая "восстает против частной лжи частного человека, но сама же, в целом, работает от генератора лжи вселенской всеохватности и силы". Религиозным читателям покажутся "марксистскими" размышления Наума о Боге, их покоробит воинствующий атеизм героя... Однако все эти возражения по сути наивны: перед нами – произведение художественное. Перед нами опять-таки – скрупулезная реконструкция человеческого сознания...

Но простимся с героем. Вернемся к автору.

Не так давно прочитал в журнале "Слово-Word" (#40) главу из его книги "Розанов, секс и евреи", которую – знаю – давно пишет Лев Ленчик. Многие страницы этой работы я читал так, как читают чужой дневник: узнавая, прежде всего, автора.

Всегда многозначительны те цитаты, над которыми задумывается исследователь. Вот Лев Ленчик выписывает у Розанова:

"Верьте, люди, в нежные идеи. Бросьте железо: оно – паутина. Истинное железо – слезы, вздохи и тоска". И еще: "Мир вечно тревожен, и тем живет".

"Как глубо и как коротко! – воскликнет Лев Ленчик. – Как выдох. Как неожиданное открытие. В самом деле, сокрушаясь несовершенством мира, его пороками и злом, мы забываем (а большинство и не знает), что именно они и животворны, именно на них и зиждется существование души, ума и тела. Тревога, негатив, неустроенность, страдание, поиск путей их преодоления и приспособления к ним и составляют источник нашего духовного возмужания, нашей многомерности".

...Я познакомился с Львом Ленчиком в эмиграции. Хотя иногда мне кажется, что давным-давно знаю его. Мы одинаково воспринимаем литературную эпоху, которая стремительно уходит в прошлое. Мы по-разному относимся к понятиям "вера" и "сотворение мира", что ничуть не мешает мне любить его стихи, ценить его прозу. Не мешает восхищаться достоинством, с каким он идет по вечному бездорожью жизни. Всегда одинокой – в литературе эмиграции – тропой.

Версия для печати