УРОКИ РУССКОГО

Вот – несогласные,
против – согласные,
между – негласные
смотрят за гласными.
В центре – шумящие,
сбоку – свистящие,
рядом – шипящие,
сзади – дрожащие.
По трое – пьющие,
строем – давящие,
хором – поющие,
сольно – сидящие.
Вот головастики –
головы, свастики;
вот коммунистики
с фиговым листиком.
Белые, красные,
жёлтые, чёрные,
с пейсами, с рясами,
наши, офшорные...
Твёрдые, мягкие,
громкие, тихие...
.............................
Кончилась магия –
часики тикают.

 
ДО ВОЙНЫ
Я поехал туда до войны...
Тучи в небе уже нависали,
озирались с опаской вассалы
из-за Вислы, Дуная, Двины.
Обреченно искали навес,
продавая и межи, и вежи,
бронепоезд, полвека ржавевший,
ордена и знамёна – на вес.

Но косились с других берегов,
собирая орду за Амуром;
к ним послом засылали Амура,
за друзей принимая врагов.
Соревнуясь, стрелу за стрелой
запускали, безумно, за море,
где растерянно правил заморыш
неприлично богатой страной.

И дышать становилось трудней,
духоту объясняли погодой,
до войны оставалось три года,
а до лета всего пару дней...
И на небо никто не глядел,
даже если гроза и угрозы,
начеку и чека, и угрозыск,
не исчерпаны нефть и берёзы,
много пива, весны и блядей.

Я поехал навстречу мостам...
Жизнь казалась беспечной – с экрана,
и спокойной, как глаз урагана,
где не веришь плохим новостям.
Но по трещинам стен и дорог,
по тому, как плывут облака там,
понимал – не кончалась блокада,
и не выучен страшный урок.

 
БАБИЙ ЯР

                                             Л. Городину
И этот, дед, и тот, не дед,
давно убит, давно раздет,
золой под Киевом лежит
за то – что жил, за то – что жид.

Не важно, кто из них сказал,
семью отправив на вокзал:
"и повоюем и пошьём..."
Зашили их... в земле... живьём.

Куда ты, киевский трамвай?
Конечно, до конечной – в рай...
Туда плывёт людской поток
и сотни тысяч рук и ног.

Крутой обрыв, но круче нрав,
не важно, кто из них не прав,
давно убит и тот, и тот...
Един не Бог, един – итог.

И не звонят колокола,
когда шевелится земля
и крик, и стон из-под сапог,
в которых марширует Бог.
Средневековье? Хуже – ад.
Тогда – фашизм, сейчас – джихад.
А цель одна – везде, всегда...
Шестиконечная звезда.

Смирись, молись, стони, ори...
Вокруг – кресты, вокруг – орлы.
От крестоносцев и бояр
одна дорога – в Бабий Яр.

И слышал Бог, и видел Gott –
за веру нет особых льгот.
И "за", и "против" – путь един:
пророков – много, Яр – один.

Там бьется вен моих родник,
там тонны маминой родни,
и этот, дед, и тот, не дед...
А на плите фамилий нет.

Но, помня всё, бывает яр
и мстит нещадно Бабий Яр,
и помнит город у Днепра,
как плыл по улицам их прах.
Разлом – овраг – обрыв – надрыв?
На горле города нарыв:
бинтом – бетон, жгутом – гранит...
Не заживает и болит...

Во мне слились - перемешались
народы, веры и скрижали,
слова пророков и святых;
исходы, бегства, караваны,
местечки, города и страны -
тысячелетия в пути.
Разлом - овраг - обрыв - надрыв?
На горле города нарыв:
бинтом - бетон, жгутом - гранит...
Не заживает и болит...

 
ЕВРЕЙ

Во мне слились – перемешались
народы, веры и скрижали,
слова пророков и святых;
исходы, бегства, караваны,
местечки, города и страны –
тысячелетия в пути.

В моей крови давно без меры
семиты, римляне, шумеры,
арийцы, ляхи, казаки.
В моих глазах костры и печи,
в моих ушах не счесть наречий,
на языке – все языки.

По мне египетские плети
хлестали больше трёх столетий,
на мне вся тяжесть пирамид.
Плен Ассирийцев, Вавилона,
руины Храма, легионы,
расправы – каждый ген хранит.

Меня преследуют погромы,
я вечный жид, лишённый дома,
незваный гость – я в горле кость.
Я пепел войн и инквизиций,
по мне мечом прошёл Хмельницкий,
мне по ночам Освенцим снится,
я – Бабий Яр, я – Холокост.
Во мне века бушует пламя:
мне не даёт покоя память –
и жжёт, и рвётся из груди.
Не потому ли взгляд печален:
такая ноша за плечами,
такая чаша – впереди...