Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2006, 51

Эмигрант из Латвии. Живет в Нью-Йорке.
Публикации в журналах и альманахах.
Автор двух книг – "Убить Ботаника" и "Дилетант".


                             
 
 
ПРОРОКИ

Местечковые гении с прокуренными зубами...
В тесных кухнях они не говорили – вещали.
И вращали планеты над головами.
Так Давид вращал пращу,
Чтоб без промаха – в Голиафовский лоб,
В паутинку мишени,
Чтобы Кеплер потом "раскололся".
И заверещат дверные замки по ночам в стенах камер,
И конвойные рявкнут: – На выход с вещами!

Пророки порочны?
Да нет же!
Скорей, беспорточны.

Городские пророки пили жидкое пиво из кружек.
Это искусство – сдуть пену так, чтоб не попала на брюки.
Это искусство вдвойне – разящая фраза,

Чтобы, рот разиня,
Стояли разини на грани экстаза,
В поллюциях революций.
Ведь когда говорят поэты,
Молчат пушки.
Но тут же
Пушки чихнули, натужась.
Вспомнили пушки
Персиковый пушок у Пушкина на верхней губе.
Державин благословляет, во гроб сходя... Какая душка!
И кто-то в песенке играет на трубе.
А кто – неизвестно.

Снова на выход?
Но я уже выходил.
Пиджак, выходные ботинки, и радио бодро орало,
Что мечет мечи из орала.
Только не помню, что это было,
Но ведь был же какой-то повод для?
Помню только овации зала.
Помню только – наручники жали.
Городские пророки справляют поминки
По старым пластинкам.
Вздохи Бога, портреты от Босха...
Тирли, тирли, пропели, проели, пропили, проржавели...
Жалко.

 
 
 

* * *
                            "Знал бы прикуп – жил бы в Сочи"
                            Поговорка советских преферансистов
А я не знаю прикупа – значит, не жить мне в Сочи,
И не исправит прикус мой
                                                                американский дантист.
И не понять мне пряного привкуса многоточий,
И не вспорхнуть от радости голубем на карниз.

Вот потому-то рвётся бумага в мелкие клочья,
Вот потому-то ночи после любви тихи,
И драгоценные камни никак не выходят из почек.
Ну, а стихи – наказание за будущие грехи.

Ах, вдохновенье! Воздух вдохнул полной грудью, и замер.
Словно нырнул с разбегу в чёрную плоть пруда,
В смену весны на осень, в тайну квартирных камер...
Чтоб годовыми кольцами – над головой вода.

Чтоб скатертью стала дорога – и ни конца, ни края,
И пустельга приколота, как брошка, к сини небес,
Чтобы, взмахнув крылами, деревья слетелись в стаи
И стали казацким станом под странным названием "Лес".

Но ни вздохнуть, ни охнуть. И это необратимо.
Сочи – лишь точка на карте, а карта легла не та.
Щёлкают годы, словно дозиметр портативный,
И строки, будто морщины, бегут по лицу листа.
 
 
УЛИЧНЫЙ МУЗЫКАНТ

Старенький мундштук прижав к губе,
Тело меди взяв любовно в руки,
Музыкант вдыхает город, чтоб в трубе
Этот город трансформировался в звуки.

Океан живёт в корытах ванн,
Снег идёт по самым жарким странам...
Провода – точь-в-точь как нотный стан,
В ля-минор звучат девичьи станы.


* * *
Я думал, зимы непереносимы,
Но оказалось, что произносимы,
Если на русском языке изречь.
Другое дело, если скажешь winter,
Надеть под куртку позабудешь свитер
И дров подбросить в вянущую печь.

И сразу снег в лицо швырнёт дорога.
Всё потому, что "дабл ю" двурого –
Вот так и дал бы палкой по рогам.
Всё потому, поэтому и также
Зима по-русски несравненно краше
Всех зим по иноземным берегам.

Зима по-русски южных зим вьюжнее,
Забористей, задористей, нужнее.
Декабрьский вечер. За окном пурга.
И ожидать волнительно и сладко,
Что в Святки девки запоют колядки
И станут ворожить на жениха.
 

* * *
Я в запой не уйду и на Дальний Восток не уеду.
Мне налево – лениво, направо – упущен момент.
А в песочнице мальчик куличики лепит к обеду
Из нелепостей Дантова ада и древних легенд.

Вот он мифами формочку, словно песком, набивает
И ладошкой своей отбивает неслышимый такт.
Я бы сел рядом с ним, но туда не выводит кривая,
А прямая – не к месту и выглядит как-то не так.

Геометрия русских дорог – вне ученья Эвклида:
Клином – клин, посох в руки и рюмочку на посошок.
На фиг мифы! Есть фига в кармане, старуха, корыто,
И на шпиле московском распят золотой петушок.

Отпустите меня, безразмерные русские вёрсты!
Жив ещё Минотавр и туристом истоптанный Крит.
Лепит мальчик кулич из песка. Засыпают погосты.
Постою, подожду. Он, надеюсь, меня угостит.


* * *
Уехать бы из стороны,
Где волны зыбкостью больны
И мы весь день обречены
Глазеть на пальмы,
В тот край, где утверждают сны,
Что в мире липкой тишины
Они пророчески важны,
И предвкушение весны
Материально.

Где мордочки весёлых краль,
Поправ семейную мораль,
Любвеобильны.
Где Пастернаковский февраль
Рыдал чернильно.

Туда, где в бездорожьи карт
И чёрных оспинах проталин
Юоновский прозрачный "Март"
Сверхлевитанен.

Но тень от крыльев – на лицо:
Как ни мечтай, в конце концов
Наглеют чайки.
Бескрайня горькая вода,
В депо ржавеют поезда,
И обручальное кольцо
Так обречально.

Версия для печати