Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2006, 51

Русский по-американски: размышления о "Великом и Могучем"

"Живой, как жизнь"

Через несколько дней после приезда моей семьи в Бостон друзья показывали нам окрестности. Мы решили выйти из машины и прогуляться. "Залокай дверь!" – напомнила моя приятельница мужу-водителю. Я не поняла, что она имела в виду, и переспросила. Она пояснила: "Залокай. Закрой, значит. Ты не удивляйся. Ещё не такое услышишь. Это как-то срывается с языка..."

Она была права. Вскоре я услышала...

"Обычно это берёт полгода..."; "ты взял душ?.."; знаменитые: "Вайфуля, залокай форточку, а то наши чилдернята схватят сикнес..." и "Мне полпаунда вон той колбаски. Только не писиком, а слайсиками. И потоньше наслайсайте". Мне рассказали, что в Нью-Йорке практически невозможно "аффордать апартменты", потому что за них "безумно много чарджают"; растолковали, какую надо искать работу, чтобы "саппортать семью"; подсказали, где "шопинговать" в Бостоне, и уточнили, что если "шопаться на "Визу", то можно получить скидку. Я узнала также, что можно "шерать бизнес", "миксать слова", "спонсорать мероприятие", "консумать вещи", "дринчать", "бебисытить", "юзать купоны", "присмотреть кондочку", "пользоваться макровейкой", "апплаиваться в колледж", "притэйпать линейку к экрану", "засэйвать текст на дискету", "проранать" программу – и при этом она может "ранаться или не ранаться". Можно "поланчевать", "позвонить овнеру", "килануть кого-то", быть "лаковым" (от англ. luck – удача), воспитывать "бэбика" и даже "стать хомотэнтом". Можно есть "фэтное и нефэтное". Можно быть действительно забизенным, а можно только делать вид. И, наконец, жизненно важно знать, где находятся "вумэнская и мэнская" (я думаю, вы догадались сами...).

"Доведись профессору Хиггинсу побывать в любом американском городе, где есть мало-мальское скопление русских людей (а мы, кажется, уже есть везде), и послушать, на каких "диалектах" мы между собой разговариваем, герой Б. Шоу на второй день сошёл бы с ума. Наши перлы – "новоязы" или "американизмы" с русскими суффиксами и окончаниями – непереводимы ни на один из языков мира, включая английский и русский, хотя для нас самих просты, понятны и доходчивы.

Только совсем уж тупой или вчера пересекший границу не поймёт, что значит "аффордать", "юзать", "слайсать", "клаймать", позвонить в "джуйку" или идти на "пари". Руководитель тургруппы объявляет: "В нашем трипе эвридэй будут фри брекфасты, два ланча и один дынер (именно так, через "ы"). Пожалуйста, не забывайте оставлять типсы. Давать в руки не принято, лучше мани оставляйте на тэйблах". А как произносятся по-русски "заём", "аренда", "адвокат", "мусор", "встреча" или "напиток", не помнят даже те, кто и знает-то на английском два десятка слов. Лон, лиз, лоер, гарбидж, митинг и дринк стали как-то родней и ближе", – эти откровения я вычитала в газете "Мы и Америка", в статье В. Родионова "Английский с русским акцентом".

Когда состояние первичного "столбняка" прошло, я начала прислушиваться к этой речи. При всем её почти непристойном звучании под ней "струилась жизнь". Мне было интересно, как образуются эти слова и обороты, почему они массово "срываются с языка" и органично вписываются в поток русской речи, порождение ли они нынешней "невежественной", "колбасной", как презрительно называют её иногда, эмиграции.

Итак, что же я обнаружила...

Находки

Должна признаться, что непосредственной жёсткой связи между употреблением "новоязов" в речи и образовательным уровнем говорящего я не заметила. В большей или меньшей степени эти "перлы" присутствовали в речи практически всех моих знакомых – и мало-, и высокообразованных. Насыщенность же речи "американизмами" была связана не с формальным образованием, а с индивидуальным стилем мышления и говорения человека, с культурой речи говорящего (которой, к сожалению, можно не обладать, имея всевозможные профессиональные дипломы, награды и учёные степени).

Велико было моё удивление, когда внезапно выяснилось, что "новоязы" совсем не новы по происхождению.

"Так и жизнь прошла, як один дэй... Тут у меня есть менеджер... Мы с ним вместе продаём поп-корн... На динер не хватает. Голодую. Одежда, сами видите, какая. Не в чем на стрит выйти." Звучит знакомо? Как вы думаете, когда это было сказано? Не угадаете! Этот монолог старого украинца, уехавшего с Волыни в США, приводится в книге И.Ильфа и Е.Петрова "Одноэтажная Америка", изданной в... 1936 году.

А теперь взгляните на этот монолог:

"Я вам,
              сэр,
                            назначаю апойнтман.
Вы знаете,
              кажется,
                            мой апартман?
Тудой пройдёте четыре блока,
потом
              сюдой дадите крен.
А если
              стриткара набита,
                                          около
можете взять
                            подземный трен.
Возьмите
              с меняньем пересядки тикет
и прите спокойно,
                            будто в телеге.
Слезете на корнере
                            у дроге ликет,
а мне уж
                            и пинту
                                          принёс бутлегер.
Приходите ровно
                            в севен оклок, –
поговорим
                            про новости в городе
и проведём
                            по-московски вечерок, –
одни свои: жена да бордер.
А с джабом завозитесь в течение дня
или
              раздумаете вовсе –
тогда
              обязательно
                                          отзвоните меня.
Я буду
              в офисе."

В.В. Маяковского не узнать трудно. Фрагмент, который вы только что прочитали, был взят из стихотворения "Американские русские", опубликованного в цикле "Стихи об Америке" в 1925 году. Поэт не придумал этот монолог. Он просто записал то, что услышал на улицах Нью-Йорка. В книге очерков "Моё открытие Америки" (1926 год) Маяковский почти дословно прокомментировал стихотворение "Американские русские":

"Мне, не знающему английский язык, всё-таки легче понимать скупослового американца, чем сыплющего словами русского.

Русский называет:
трамвай – стриткарой,
угол – корнером,
квартал – блоком,
квартиранта – бордером,
билет – тикетом,

а выражается так: "Вы поедете без меняния пересядок". Это значит, что у вас беспересадочный билет."

Что же касается географического распространения "новоязов", то – увы! – и тут мы с вами не можем предъявить никаких эксклюзивных прав. Везде, где есть эмиграция, есть "новоязы". Посмотрите, какой колоритный монолог из разговора, услышанного в израильском автобусе, приводит Дина Рубина в эссе "Я не любовник макарон":

– Я говорю "менаэлю" (начальнику): пока я не подпишу "хозе" (договор) со всеми "тнаим" (условиями) – я работать не стану. Я без "пицуим" (денежной компенсации при увольнении), без оплаченных "несиёт" (поездок на работу), без "битуах леуми" (национального страхования) и без "купот-гимел" (пенсионных касс) не буду работать!

Подобные примеры русской речи, в большом количестве впитавшей в себя иноязычные элементы, естественно, попадали в сферу интересов лингвистов. Их можно найти в монографиях и учебниках русского языка, в разделах, рассказывающих об употреблении заимствованной лексики, экзотизмов и варваризмов. Однако, к сожалению, в языковедческой литературе анализировалась не языковая природа этих примеров. Как правило, они рассматривались под социально-политическим углом зрения и подавались как средство речевой характеристики "для осуждения каких-либо людей, явлений". Ещё в 1984 году в уважаемом учебнике монолог старого украинца из "Одноэтажной Америки" был прокомментирован так: "Потеряв родину, он незаметно для себя потерял и родной язык".

И всё же давайте отвлечёмся от политики и посмотрим только на "языковой фактор"...

Как мы осваиваем неродной язык

С трудом верится, что даже после долгих лет жизни в эмиграции человек забыл такие слова, как день, обед и улица, на родном языке, и вместе с тем, бегло говорит на нём. Монолог старого украинца иллюстрирует не процесс забывания родного языка, а нечто иное – процесс вхождения человека в новую языковую среду, процесс освоения нового, неродного, языка. Слова день, обед и улица на родном языке не были забыты. Они были замещены освоенной лексикой английского языка и перешли в пассивный запас.

В языкознании традиционно различают два типа освоения неродного языка. Социолингвистика называет их смешанным и чистым двуязычием. Психолингвистика определяет их как создание комбинированных и соотнесённых лингвистических систем. Первый тип более распространён. Он заключается в том, что одному и тому же значению соответствуют два разных лингвистических знака – первого и второго языка. Причём сами значения определяются в момент освоения первого языка. Второй тип предполагает создание двух параллельных, независимых рядов знаков, соответствующих двум параллельным, отличным друг от друга рядам значений. Так, погружаясь в языковую среду и воспринимая её как она есть, осваивают новый язык дети.

Предполагается, что любой человек, оказавшись в новой языковой среде, осваивает неродной язык по типу чистого двуязычия. И тут, применительно к явлению эмиграции, возникает парадоксальный вопрос: физически находясь в стране изучаемого языка и будучи жизненно заинтересованными в его освоении, находятся ли, например, русские эмигранты в США по-настоящему в англоязычной языковой среде?

Ответ на этот вопрос зависит от различных социальных факторов: от того, где и с кем живёт человек, где и кем работает, где учился, на каком языке говорит дома, с кем общается, посещает ли культурные мероприятия, и если да, то какие, и т.д.

"Нью-Йорк. На Брайтон-Бич открылась спецшкола с преподаванием ряда предметов на английском языке." Безусловно, в этой шутке ситуация утрируется, но доля правды в ней есть. В городах, где оседает большое количество эмигрантов, они активно общаются между собой, естественно, на родном языке. Дома (если не добавились американские члены семьи) говорят на нём же. Многие эмигранты, приехавшие в США в зрелом возрасте и освоившие английский язык, но не имеющие достаточной практики общения на нём, всё равно мысленно переводят с одного языка на другой, сравнивая реалии "той" и "этой" жизни. И, как это ни странно звучит, сознание и предыдущий опыт мешают овладеть новым языком.

Получается, что людям, находящимся физически в стране изучаемого языка, не хватает языковой практики, и результат этого – не чистое, а смешанное двуязычие (часто в варианте смешения "французского с нижегородским"). Моя знакомая, преподаватель английского языка, американка в третьем поколении, чьи бабушка и дедушка приехали в Америку в начале века из Белоруссии, как-то рассказала, что её бабушка говорила на трёх языках – идиш, русском и английском – одновременно. Например, она могла сказать внучке: "Барбеле, штыл авэк дым чайник он зе тейбл" ("Барбара, поставь чайник на стол").

Такое "смешение" языков заразительно. В тех же очерках об Америке Маяковского читаем: "Сегодня, 10 сентября, нью-йоркский юнион моряков порта объявил забастовку...", или "В двенадцать выходящие из театров пьют последнюю соду, едят последний айскрим и лезут домой в час или в три, если часа два потрутся в фокстроте или последнем крике "чарлстон". Но жизнь не прекращается, – так же открыты всех родов магазины, так же носятся собвей и элевейтеры, так же можете найти кино, открытое всю ночь, и спите сколько влезет за ваши 25 центов ".

Надеюсь, никто не сомневается в том, что Маяковский не забыл русские слова профсоюз (trade union), газированная вода (soda), мороженое (ice-cream), метро (subway) и лифт (elevator). Но в тексте очерков вместо них он использовал "американизмы". Возможно, когда он писал об увиденном в Америке, эти слова "просто сорвались с языка..." и остались в тексте, придавая ему "вкус и запах" американской жизни. Так "новоязы" становятся литературным приёмом.

Как мы "портим" родной язык

В разговорной речи "смешение" языков не таит за собой ничего. Люди не планируют "испортить" русский язык или продемонстрировать своё знание английского языка. Они просто так говорят; это "срывается с языка..." Почему?

Быстрее всего запоминается необходимая общеупотребительная лексика и профессиональная терминология – парадигмы слов. Иногда русские и английские слова соответствуют друг другу, иногда – нет, в силу того, что за ними стоят отличные друг от друга жизненные реалии. Говорящий строит поток речи на родном языке и автоматически вставляет в него освоенные слова из новых парадигм. Если у английского слова нет чёткого русского соответствия, его присутствие в русской речи оправданно и обосновано спецификой того, о чём говорят. Однако значительно чаще в речи встречаются английские слова, имеющие полноценные русские эквиваленты, что было прекрасно проиллюстрировано в монологе старого украинца и записях Маяковского.

Далее процесс закрепляется в письменной речи. Посмотрите на знакомые вам рекламные объявления, в которых английские слова органично вписываются в русский текст. Например: "Назначайте appointment сегодня...", "Принимаем credit cards...", "Мосты. Root Canals. Хирургия ротовой полости...", "Первая группа в Real Estate...", "Требуются electrologist, маникюрша и massage therapist...", "...работа full/part time" .

Язык пытается освоить любые инородные элементы. Освоение заимствований – процесс давно и широко известный. Доминирующий язык – тот, на котором говорят, – подчиняет все элементы речевого потока законам данного языка. Так начинают склоняться по русским моделям английские существительные и спрягаться английские глаголы: "...предлагаем полный пакет бенефитов и гибкое расписание...", "... перед покупкой дома, кондо или таунхауса узнайте о его состоянии...", и т.д. Заметьте, что освоенные заимствования уже пишутся русскими буквами, в отличие от экзотизмов и варваризмов, которые часто сохраняют оригинальное написание.

Затем к хорошо освоенным иноязычным корням начинают добавляться русские словообразовательные форманты: приставки, суффиксы, постфиксы... И мы начинаем апплаиваться, дринчать, притэйпывать и шераться.

Особая статья – наши дети. Они быстро переходят из одной культуры в другую. По мере освоения английского у них притупляется чувство русского языка. У тех, кто хочет сохранить русский и говорит дома или читает по-русски хотя бы немного, но систематически, основы языка сохраняются. Это ведь навык. Часто дети понимают, говорят, читают и пишут по-русски, но всё равно нет-нет, да и споткнутся на словоупотреблении: "Я так люблю шить... Я бы шила и шила, но у меня нету шейной машинки" (вместо швейной); "Это лиричная песня..." (вместо лирическая); "Он физикально слабый..." (вместо физически}; "...землическая орбита..." (а не земная); "Мой брат любит шалунить" (вместо шалить); "Бабушка, дай мне два котлета..."; "Любые кнопки не работают..." (калька с английского, не допускающего русское двойное отрицание "Никакие кнопки не работают"); "я видела это на телевизоре" в смысле "по телевизору" и была "на команде" в смысле "в команде" (тоже кальки с английского); "У них сегодня большая селебрация" в смысле "празднование"; "...мне надо отеплиться..." в смысле "согреться". Как-то маленькая дочка друзей сидела в гостиной и читала вслух громко. Папа хотел смотреть телевизор и попросил: "Женя, читай про себя." Удивлённая Женя ответила: "А про меня тут ничего нет..."

Практически постоянно и дети, и взрослые, живущие в англоязычной среде, ошибаются в употреблении двух русских синтаксических конструкций: инфинитивной ("...забудьте сравнивать цены...") и с частицей ЛИ . Например, вместо "Я спрошу, знает ли она это..." непременно скажут "Я спрошу, если она это знает..." Это тоже кальки, очень распространённые, с конструкций английского языка.

Так говорят не только американские русскоязычные дети. Вот чем поделилась в том же эссе Дина Рубина:

"Со мной – только по-русски!" – кричу я в ответ на ту или иную обращённую ко мне фразу на иврите. И они пытаются, бедные. "Хочешь макарон?" – спрашиваю я дочь, и она отвечает смиренно: – "Нет, спасибо. Я – не любовник макарон." Или, когда мне звонят и, попадая на дочь (голоса похожи), спрашивают: "Это Дина?", она отвечает терпеливо: – "Нет, это ребёнок от Дины. Она не находится.".

Иногда родители впадают в отчаяние от такой русской речи детей, иногда великодушно посмеиваются... А можем ли мы так же легко и свободно говорить на английском, иврите, немецком, как они? Да, мы находимся в разных языковых пространствах (они уже тут, а мы ещё там), и это правда эмиграции. Каждое поколение движется по своему жизненному пути. Но языковые пространства виртуальны. В них нет непреодолимых физически преград или пропастей. Совершенствуя наш английский, мы всё более и более комфортабельно ощущаем себя в пространстве английского языка. Точно так же, прилагая усилия, – деликатно, терпеливо и неназойливо, – продолжая просто говорить по-русски, рассказывать, показывать, слушать что-то интересное, мы можем помочь нашим детям сохранить в сознании русское языковое пространство. Если потом ребёнок захочет заняться языком всерьёз или попадёт в полностью русскоязычную среду, всё встанет на свои места. Языковой навык – дело наживное, и при желании можно сохранить или развить навык говорения на любом языке. Я ещё раз убедилась в этом, когда мне довелось разговаривать с американцами, родившимися в США, семьи которых приехали в Америку с первой и второй волной русской эмиграции и хотели сохранить русскую языковую культуру у детей и внуков. Я была потрясена их красивым, грамотным, свободно льющимся русским языком.

"...чем слово наше отзовётся..."

Конечно, "два котлета" удручают. Но их появление в речи ребёнка, выросшего в Америке и говорящего в основном на английском языке, вполне объяснимо. Так же, как объяснимо и естественно распространение "новоязов" в речи большинства эмигрантов. Язык – он ведь "живой, как жизнь", отражает всё, что происходит с говорящими на нём.

Честно говоря, больше удручает ставшее нормой неуважение и невнимание к языку. Удручает повсеместно встречающийся – и в эмиграции, и в России – языковой непрофессионализм профессионалов – тех, кто преподаёт, пишет, вещает по-русски на плохом русском и тем самым закрепляет этот неграмотный русский в сознании обывателей. ("...Нехорошо сказано. Так по-русски не говорят. Нужно исправить." – "Ой, да кроме тебя и, может, ещё нескольких, этого никто и не заметит.") Печалит тотальное "опрощение" языковой культуры (как и культуры в целом) и его следствия: оскудение словарного запаса, неправильное словоупотребление, засилие речевых штампов и клише, неоправданных модных заимствований и сленга, отсутствие чувства стиля; печалит, что бульварный язык стал приниматься за литературный, а уголовный жаргон оказался среди законодателей языковой моды... Куда уж о "высоких материях", когда тут и там пестрят элементарные орфографические и пунктуационные ошибки...

Но вот что удивительно – и эти наши сетования не новы.

"С насыпи
                            язык
                                          летит на полном спуске.
Скоро
              только очень образованный
                                                        француз
будет
              кое-что
                            соображать по-русски."

Эти строки Маяковский написал в... Да, всё в том же 1925 году.

Хорошо ли, плохо ли, нравится нам или не нравится, языковые изменения отражают перемены в судьбе и менталитете народа и, в свою очередь, закрепляют их в сознании говорящих на языке. Наряду с болезненными и разрушительными процессами, однако, происходит и освоение новых смысловых пространств. Жизнь не стоит на месте. И успокаивает мысль: язык, он, хотя и живой, как жизнь, и отражает все её повороты, в то же время, как жизнь, великий и могучий. Верится – выстоит! История показывает: народы появляются и исчезают – языки (при наличии письменности) меняются, поступают "в архив", но остаются.

Версия для печати