Ирине Машинской

Соловей, не жаворонок, поёшь

Пополуночи осыпают щебень,

звёздный щебень сыплют в уральский ковш,

а прислушаешься - и свист и щебет.

Свист и щебет в узкую щель, в проем

перегона, в ржавый, почтовый, старый

ящик воздуха. Жадно растётся в нём

соснам, ввинченным в жизнь по самый

стон, покуда в чурку нейдёт тесак.

Пополудни свет удлинняет слово,

и отбрасывается не тень, а сам

щебет света, хором поющий соло.

Что до меня, то я, выходящий вон

из страны в страницу, всё забываю вещи,

и вернувшись за снегом, вином, щеглом,

нахожу то плаху, то пепелище.

                                  ***

Ты не знаешь, как губы грохочут, губы.

Как грубы вагоны, ты не знаешь, дощаты, скупы.

Как степь разваливается под небом

и пахнет клевером, слышишь, отварным хлевом.

Ты не знаешь, не знаешь, как смотрит смущённая рана

из-под ладони, слышишь, под простой ладонью,

и перекликается с дождём охрана

перекрикивается с водой на

языке всех окраин, где тревога -

конец совсем прошлого, и если хочешь совета,

он не нужен. Смотри в оба,

как у заката подёргивается веко.

 

 

ШТАНГИСТЫ-ТЯЖЕЛОВЕСЫ

Ни один из них не сломал табурета,

не сказал: рубите-ка дверь по мне.

Но тут все равно приходят на них посмотреть,

потому что не может быть,

чтобы за этим не было никакого подвоха

Ибо никто не живет с постоянною мыслью,

что где-то                                                   есть штангисты-тяжеловесы.                                                                                                                        

                                  Я бы сказал, что это

                        людям не свойственно, как и многое

                                                             остальное.

Просто, когда без особого предупрежденья

                                  или там багажа

они появляются в Сочи,

становится чуточку меньше пространства.

И тогда, поднимая бокал, сквозь вчерашнее

                                                   светлое пиво

провожают их взглядом трижды женатые,

                                                   много курящие

                                                                    граждане,

у которых племянник был правым хавбеком

                                                   в московском Спартаке.

 

ШЕБАЛИН

Александр Игнатьевич Шебалин.

Терапевт. На выселках. Наша кость.

Снежной сыпью в ночь обметало пасть

перевалу. За ворот, в горсть

был ухвачен и шёл Памир.

Вон куда тянули свой самострой

облака на выгоне запасной

колеёй. Ты выгадал. Сам устой

этих лет нелеп, разговор пустой,

а в итоге, простор простой.

Только свет, в итоге, и счёт со ста.

Синевы завинченная верста.

Шебалин, подумалось вдруг ему,

зашвырнули света клубок во мглу,

запустили на круг юлу.

Здесь, под старой крышей среди полей,

о себе не знающей на доске

и такой до конца моей,

Шебалин, когда не со тобой в тоске

преломляешь пути, то с кем.                 

 

 

***

Страшно свету без имени

полыхать в полынью.

Ты любить полюби меня,

я тебя полюблю.

Мир, не помнящий времени,

переменится весь.

Лишь на веру прими меня,

потому что я есть.