Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Слово\Word 2005, 45

НИНА БЕРБЕРОВА

С этого номера мы начинаем публиковать отрывки из бесед, переписки и воспоминий о Нине Берберовой журналиста русской редакции радиостанции “Голос Америки”

Юлии Богуславской

Юлия Богуславская

НИНА БЕРБЕРОВА

Имя Нины Николаевны Берберовой я впервые услышала в 1972 году от своей подруги- скрипачки. В тот год она ездила на гастроли в Югославию и тайно провезла оттуда в конфет-ной коробке том книги Берберовой КУРСИВ МОЙ. Думала ли я тогда, что меньше чем через десять лет я не только встречусь с Ниной Николаевной, но мы с ней станем друзьями на долгие годы.

Встреча наша произошла в Америке в прелестном маленьком городке Миддлбери в штате Вермонт. В Миддлберийском колледже каждый год летом открывалась Русская школа. Туда приглашались на шесть летних недель профессора из многих университетов и преподавать там считалось престижным. А на аспирантские семинары приезжали с лекциями "звезды" американской славистики.

И вот, на третье лето моей там работы, в 1979 году по школе прошел слух, что с лекцией для преподавателей и аспирантов приезжает профессор Принстонского университета /тогда уже в отставке/ писательница Нина Берберова.

В то первое лето Нина Николаевна читала лекцию о романе Владимира Набокова "Король, Дама, Валет". Помню, как меня поразила прежде всего ее красивая отчетливая речь, произношение уроженки Петербурга времен Серебряного Века. Да и сама лекция сильно отличалась от заунывного профессорского монотонья своей логичностью, четким построением, смелостью выводов. О чем я, все еще с ней незнакомая, решила ей сказать.

Но когда я, сильно смущаясь, подошла к ней со словами о том, что я давно не слышала такой насыщенной и красивой лекции, она ответила мне неожиданно "Дайте-ка я вас поцелую!" Так случилась наша дружба.

Нина Николаевна Берберова была удивительно яркой личностью. Обладая сильным характером, железной волей, отличаясь решительностью и острым чувством независимости, она, в то же время, была удивительно чуткой и тонко ощущала движения человеческой души и исторический ход времени. Она терпеть не могла притворяться, казаться иной, чем она есть на самом деле. "Я никогда не притворяюсь умней, красивей, моложе, добрей, чем я есть. Потому что в этой неправде нет для меня никакой нужды" – сказала она как-то, беседуя за кофе.

Она была достаточно жесткой, в суждениях своих резка, категорична. Не раз я в шутку называла её железной женщиной.

"Читала я тут Замятина – одного из умнейших людей, и он всерьез и не раз утверждает, что Уэллс и Анатоль Франс то же для Англии и Франции, что Лев Толстой для России. А я во Франции и не слышала имени Анатоля Франса, а на Уэллсе в библиотеке палец пыли. Французы выметают мусор/?/ Глядя назад – Бурже, Доде читают, а Анатоля Франса – никогда. Смотрите – Бунин считал себя апогеем литературы, а его не читают".

Сама Нина Николаевна очень высоко ставила и любила Владимира Набокова и необыкновенно ценила поэзию Иосифа Бродского.

Что же касается ее решительности, то как-то она мне сказала, что всегда принимала серьезные решения при необходимости выбора с ощущением собственной силы, энергии и свободы, даже если это решение не приносило внешнего благополучия, а совсем наоборот.

Нина Николаевна очень не любила рисовки, позы. Всё там же в Миддлбери как-то в моем присутствии зашел в ее квартирку без предупреждения популярный писатель – любитель носить криминальную маску. Он явно был настроен на "умный" разговор. Однако же Нина Николаевна без всякого смущения его резко осадила, сказав, что о встрече они не уславливались и что она постоянно занята. "Не выношу его прозу" – сказала она, едва за ним закрылась дверь.

Припоминаю и другой случай. В Корнельском университете на вечеринке в моем доме в честь приезда Берберовой с ней пытался уединиться для научной беседы достаточно молодой, достаточно известный и весьма внешне привлекательный ученый-структуралист. Однако беседа продлилась не более пятнадцати минут. "Кокетливый молодой человек, не люблю мужского кокетства"– заявила она позже.

Однако самой ей, несмотря на возраст, в легком кокетстве отказать было нельзя. Она любила провести иногда вечер в миддлберийском ресторанчике в обществе двух-трех молодых и статных профессоров-славистов, с пиитетом внимавших ее рассказам.

Со свойственной ей целеустремленностью она овладела компьютером, когда ей было за семьдесят, она водила машину до глубокой старости. Как-то в начале очередного летнего сезона в Миддлбери я спросила ее: "Нина Николаевна, как вы добрались в этом году?" "Как добралась? Встала в пять утра, села в машину, трюх-трюх и доехала". И это в семьдесят девять лет! А путь из Принстона в Вермонт неблизкий. Между прочим, она купила новый Форд, когда ей стукнуло ровно восемьдесят лет, когда к ней, наконец, пришла поздняя международная слава и появились деньги.

Большая слава пришла к ней в восьмидесятых годах, когда французский издатель Юбер Ниссан – владелец издательства АКТ СЮД опубликовал в переводе на французский написанную ею в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году повесть "Аккомпаниаторша." "Аккомпаниаторша" имела во Франции шумный успех, получила французские престижные литературные премии. За этим сразу последовали другие короткие повести Берберовой, их начали переводить на другие языки.

Следует упомянуть, что еще в 1969 году на Западе вышло в свет сначала в английском переводе, а затем и по-русски автобиографическое произведение Н.Н. БЕРБЕРОВОЙ "Курсив мой". Эту книгу она считала своей самой важной и самой главной. Но только в восьмидесятых слава Берберовой докатилась и до Москвы и, как она рассказывала, три толстых журнала: "Дружба Народов", "Знамя" и "Октябрь" вели спор за право публиковать законченный в 1981 году так называемый роман без вымысла "Железная Женщина" – произведение нового литературного качества "творческая биография".

Слава мало что изменила в образе жизни Нины Николаевны, в ее противоречивом характере. О себе она сама говорила, что состоит из двух абсолютно разных половинок: по матери – из старого русского дворянского рода с далеким татарским предком, по отцу – из семьи армянских интеллигентов. Своих армянских родственников она называла людьми, полными энергии и желаний, которые знали, что ничто не дается и не делается само, и дорожили каждым днем своей жизни. То же можно сказать и о ней.

Нина Николаевна отличалась удивительной житейской скромностью. Вспоминаю, как в 1888-м году мы одновременно гостили на летней даче в Бетани Бич у профессора Елены Александровны Якобсон. В один из дней мы втроем поехали на распродажу в недорогой магазинчик там же неподалеку. Нина Николаевна радовалась и веселилась, как подросток, перемерила кучу вещей и, наконец, выбрала очень скромное и недорогое темновишневое платье. "В этом я поеду в Россию" – задумчиво сказала она.

Предстоящая поездка в Россию после более чем шестидесяти лет отсутствия и радовала и беспокоила Нину Николаевну. "Хочу повидать то, что оставила" – говаривала она. Но и волнуясь, она достаточно трезво оценивала ситуацию. Приезжал к ней заранее в Принстон Виктор Урнов, предлагал ей прочесть курс лекций в Литературном институте. Отказалась: "Во-первых, аудитория совершенно неподготовленная, да и стара я". В нашем телефонном разговоре двадцать второго октября восемьдесят восьмого года она пожаловалась: "Грусть одолевает, меланхолия – никого не осталось! Если бы я могла хоть какого-нибудь поэтишку, хоть не очень талантливого захватить с собой туда, ведь шестьдесят лет – никого не осталось!"

Поездка Нины Николаевны в Москву состоялась в 1989 году. Принимали ее очень хорошо, шумно. Был безусловный успех, критики и почитатели, как она выразилась, "рвали на части" восьмидесятивосьмилетнюю писательницу. "Разве не чудо, как меня принимали в Москве?" – не раз говорила она. Но чувствовалось, что она измотана, чрезмерно утомлена, как-то опустошена после поездки.

Была у нас с Ниной Николаевной такая традиция: обычно я уезжала из летней школы раньше ее, спешила в Университет. Утром в день моего отъезда Нина Николаевна обязательно сама ездила в пекарню за теплыми круассанами, а я варила кофе и мы кофейничали с ней на балконе, вели разговоры. Как-то зашел разговор о вечном, я спросила: "Нина Николаевна вы боитесь смерти?” Она иронично: "Да зажилась старушка" и серьезно: "Знаете, я ведь только в старости поняла, что такое смерть – конец всему. Между прочим, Лев Толстой страшно боялся смерти. Лицемер. Не люблю его. Нет, пожалуй не боюсь. Вот дерево старое. Оно ведь тоже скоро упадет, будет что-то другое…"

В другой раз о себе: "Смотря на себя, я вижу, что мне всё шло впрок, расплата если и была непомерной иногда, то это была плата за жизнь, а за жизнь не бывает непомерной платы, бояться платить – внутренне умереть."

В августе 1984 года я уезжала из Миддлбери, не зная, как дальше повернется моя жизнь: перспективы работы и обустройства на новом месте были весьма туманными. Никогда не забуду напутствия Нины Николаевны при нашем прощании на балконе: "Не волнуйтесь, Юленька, в Америке всегда всё устраивается. Это в Европе ничего не устраивалось. А здесь – все устроится." И, действительно, все быстро устроилось и у меня.

На протяжении нашей многолетней дружбы я не раз бывала у нее в Принстоне. В ее маленькой профессорской сплошь заставленной книгами квартирке мы вели долгие беседы. Некоторые из них я записала на пленку, теперь жалею, что далеко не все. Конечно, вопросы, главным образом задавала я. Но и Нину Николаевну интересовала моя достаточно бурная жизнь. Ведь я была представительницей совсем иного поколения и родилась в другом, советском мире, который ей был небезинтересен.

И в заключение: в 1981-ом году я работала в Корнельском университете, что находится в городке Итака на севере штата Нью-Йорк. В тоскливые январские недели я перечитала КУРСИВ МОЙ и под свежим впечатлением от вновь прочитанного написала Нине Николаевне длинное послание. Хочу привести ее ответное письмо:

Принстон, 3/4/81

"Моя дорогая Юля!

Третьего дня получила Ваше письмо и хотела тотчас-же позвонить Вам по телефону, но решила не звонить, а написать, и не на машинке, а от руки – чтобы как-то ближе быть к Вам, после того, что Вы мне написали. Ваше письмо: соединение в одно ума и ласки. И это так редко бывает в одном человеке.

…….Вы всё поняли, и всё угадали, и самое мне дорогое до Вас дошло и там останется жить, когда меня не будет. Что лучшего может пожелать автор? Глядя теперь в прошлое, скажу Вам, что тяжелое оно было, очень часто – печальное и всегда трудное. Потому оно было такое, что мне /нам,вероятно/ было всегда видно, куда идет мир и чем всё это может кончиться. Всё это – как токсины – видимо выходило из меня, как им и полагается. И я жива /хотя для старой эмиграции – если такая еще существует, я стала после Курсива анти-персоной NON PERSON/.

Я тоже радуюсь встрече в Вермонте. Многое Вам расскажу. Еще не знаю, когда меня пригласят туда приехать, но пригласят наверное.

В мае /надеюсь!/ выходит моя новая книга. Летом – второе издание Курсива. Работаю над корректурами, очень устаю и нервничаю, но рада, что книги будут.

Обнимаю Вас, маленькая Юля, рада что Вам стало легче. Впереди будут маленькие и большие радости – в этом я уверена. Целую Вас очень нежно.

Н. Берберова

 

ОБ АМЕРИКЕ

(БЕСЕДА)

Юлия Богуславская (Ю.): Как вы относитесь к Америке? Вот когда вы приехали, это было двадцать семь лет назад, как вы ее поняли в первое время и как вы относитесь к ней сейчас?

Нина Николаевна Берберова (Н.Н.): Это было тридцать семь лет назад. Двацать четыре года я в Принстоне. Как я отнеслась к Америке? Вы знаете, мне всё очень нравилось здесь. Прежде всего надо спросить, откуда я приехала? Я приехала из Франции, разоренной войной. Не было отопления, горячей воды. Страна была разоренная, огорченная и замученная. Все эти казни, аресты, ссылки. Люди пропадали, терялись и преждевременно умирали. Это всё не разрушило меня до основания, но разрушило в очень многом. После этого мало каких иллюзий остается, после того, что люди в Европе пережили между 39-м и 48-м годами.

Ю.: Чем же вам понравилась Америка?

Н.Н.: Америка мне понравилась главным образом людьми, у которых есть (несмотря на жуликов, преступников или просто злых людей, которых здесь по сравнению с Европой гораздо меньше) какой-то такой основной и, может быть даже, примитивной добротой их. Никто вам зря зла не желает. Вот это очень важно. Всё-таки в старой Европе (где очень много громадных вечных достоинств, которые не пропадут ни под каким режимом, или воскреснут после некоторого периода времени, не знаю, правда какого, но думаю, что все это пройдет и забудется) злобствуют больше. В Америке как-то вы должны привыкнуть к некоторой основной доброте ее, к основной их правдивости. Это не моя область. Но я была поражена, когда узнала, что здесь закон, иногда, благодаря каким-то известным судье обстоятельствам, карает ложь более строго, чем убийство. Это меня поразило. Ложь здесь настолько считается невозможной, хотя, конечно, все люди не на сто процентов правдивы, но все-таки ложь считается чем-то постыдным.

Ю.: И ваше мнение об Америке не изменилось?

Н.Н.: Конечно нет. Но сейчас совсем по-другому. Сейчас у меня личные отношения, у меня друзья – американцы, очень близкие мне, дорогие. В разных точках Америки. Я не очень часто их вижу. Но основную роль в этом сыграло вне всякой моей воли мое подданство. Так как здесь очень гуманный закон, который в других странах я не слышала, чтобы был. После пяти лет, если вы не преступник и не умалишенный, вы можете получить полное американское подданство, американский паспорт, который позволяет вам поехать вокруг света. Я вокруг света не ездила и не поеду, но это, все-таки, огромное счастье, житейское, человеческое счастье, когда собственный личный паспорт в порядке.

 

 

РУССКИЕ МАСОНЫ ДВАДЦАТОГО ВЕКА

в творчестве Нины Берберовой

(два интервью)

Беседа первая

Ю.: Что привлекает вас в летней школе в Миддлбери, ведь вы преподаете здесь почти каждое лето?

Н.Н.: Что привлекает в русской школе в Миддлебери? Для меня самое главное всегда – люди. И, конечно, в русской школе меня привлекают люди. Я тут встречаю и третье поколение эмиграции, и дипломированных ученых из Советского Союза и учителей и профессоров – американцев, студентов, заинтересованных, это главным образом привлекает. С этими людьми у меня создаются дружеские отношения и это я больше всего ценю в жизни. Я иногда приезжала сюда с лекциями. Два раза читала курс. В этом году лекция о моей новой книге, которую я только что кончила. Когда я начала ее – не могу сказать точно, но я полвека думала о ней. Я была заинтересована в масонстве, в тайном обществе, которое в девятнадцатом веке было запрещено, которое вернулось к жизни в 1906 году и умерло естественной смертью в 1970 году. Я много об этом думала, я знала участников и интерес мой главным образом направлялся не к самому обществу, но к людям, которые там были "братьями", которые в семнадцатом году в Февральскую революцию сыграли огромную роль в России.

Расскажу не в очень больших подробностях историю написания книги. В тридцатых годах, когда я работала в ежедневной эмигрантской газете в Париже, я знала кой-кого и знала, что они были масонами когда-то в России и более или менее запоминала, так сказать, кто-что. Потому, что этим людям уже тогда было лет семьдесят-семьдесят пять. Алексей Иванович Коновалов, который был министром Временного правительcтва. Павел Николаевич Милюков, который, между прочим, масоном не был – тоже министр иностранных дел Временного правительства. Александр Федорович Керенский, он всем известен. И многие другие крупные люди и даже менее крупные, но очень интересные и значительные.

Потом была война. И вот что случилось, когда немцы взяли Париж. Они через год после взятия Парижа разгромили помещение французской ложи.

Моя тема – масоны двадцатого столетия. Я подчеркиваю, двадцатого столетия. Не про Новикова, или Пьера Безухова.

Ю.: Как зародилась идея книги?

Н.Н.: Я буквально в двадцатых и может быть тридцатых годах встречалась с живыми масонскими деятелями, либеральными думскими представителями, делегатами из разных партий, преимущественно центральных. Это были уже пожилые люди и как-то мысль мне пришла такая: почему не составить каталог имен, особенно тех, которых я знала. И вот, медленно, осторожно, более ли менее тех, которых я знала, принадлежали к ложам между 1906-м и 1917-м. Среди них Коновалов, Керенский, Маклаков – последний посол России во Временном правительстве в Париже и многие другие. И я ими интересовалась не потому, что они были интересные люди, а потому, что они были активны и играли исключительную роль в исключительные времена истории России. И так у меня составилось может быть сто карточек с их именами и годами рождения и смерти /когда была/ и на этом я остановилась в первый год Второй мировой войны.

Ю.: Как шел процесс работы? Вы пользовались какими-то специальными материалами?

Н.Н.: Приблизительно в пятидесятых годах, когда я уже приехала в США, я почитала кое-что из документов, опубликованных тут и там и мне пришла мысль, что можно найти архив эмигрантского масонства с 22-го года, когда в Париже были возобновлены ложи до семидесятого, когда ложи сами собой закрылись за отсутствием членов. Я написала немедленно письмо в БИБЛИОТЕК НАСИОНАЛ и получила любезный ответ: "если интересуетесь, можете приехать и посмотреть эти бумаги." Я поехала в Париж и там три недели работала в страшной пыли, потому что эти четыре огромных ящика никогда никем не были открыты. Это доказывалось пылью и абсолютным в них беспорядком. Я потом узнала сына одного масона, который вывез это накануне падения Парижа, когда немецкие войска вошли в город. И там я нашла списки эмигрантских масонов, умерших, живых в 20-х–30-х и их переписку между собой, их личные архивы. Словом, это была очень важная находка. Так что я всегда буду благодарна этому учреждению. Они были ко мне необычайно добры. После этого я отправилась в Калифорнию через два года и там среди некаталогизированного материала я нашла довольно много имен. После этих двух поездок мой каталог из двухсот карточек вырос до шестисот шестидесяти. Это чрезвычайно меня вдохновляло на дальнейшее.

Ю.: Сколько времени заняла работа над этой книгой?

Н.Н.: Как считать? Если хотите, может быть тридцать лет. Вплотную работа была три года. Три года ничего другого не читала, никуда не ходила, никуда не ездила и работала с утра до вечера.

Ю.: И когда она выйдет?

Н.Н.: У меня на столе лежат корректуры. Будет около 350-ти страниц. Если хотите, могу вам сказать оглавление. Сначала предисловие. То, что я вам рассказала – более подробно. Первая глава – масоны в России. Вторая глава – масоны в эмиграции. Основа книги – именной указатель – 660 имен. Некоторые статьи в одну строку, другие – в 11-12 строк. Всего сто страниц. Комментарий о 15-ти из них, которых я знала лично, заметки вспоминательного характера. После этого около 130-ти страниц архивных материалов. Воспоминания Бебутова – крупного масона, переписка Керенского с масонами /очень много интересного/, переписка Бориса Ивановича Николаевского историка-коллекционера с меньшевиком Вольским Николаем Владиславовичем и так далее. И последняя маленькая главка в восемь страниц, где читателям я расскажу /с большим уважением я произношу их имена/, это о советских историках, которые говорят, что они мало что знают. Может быть, я удовлетворю их любопытство. Это – люди между 50-55, все связаны с Ленинградом.

Беседа вторая (1988г.)

КНИГА “ЛЮДИ И ЛОЖИ”

Ю.: Нина Николаевна, я хочу начать нашу беседу с недавних событий: вышла ваша книга о масонах 20-го века “Люди и ложи”. Почему и как у вас зародилась идея этой книги?

Н.Н.: Я отчасти ответила на этот вопрос в начале книги. Она зародилась в тридцатых годах. У меня тогда началось личное знакомство с парижскими масонами, которые все были старше меня – поколение моих родителей – и у меня в новом разрезе предстала петербургская и московская интеллигенция в этом Париже. Я призадумалась, подумала, что что-то можно из этого сделать нужное и интересное. Конечно, ни о каких архивах я понятия не имела в то время, да их, вероятно, еще и не было. И я понимала, что вопросы нельзя задавать, да еще при публике, что подозреваешь в масонстве. Но а то, что были ложи, я, вероятно, слышала, когда лет пятнадцати или четырнадцати подрастала в Петрограде. И в школе об этом разговоры были, вероятно, и с подругами, и с двоюродными братьями. Но меня это не касалось. Я хотела писать стихи, быть поэтом. Но вот в Париже было другое. Я подумала, что тут есть материал, есть даже что-то даже не очень таинственное, потому, что первое, что я узнала, это был разговор более или менее в открытую. Я запомнила эти впечатления, сберегла. Потом война, потом переезд в Америку, разные события моей личной жизни, мировые события – всё вместе. Английский язые, который пришлось срочно учить в Америке, чтобы почувствовать себя более или менее спокойно в стране. И потом педагогическая деятельность в Йейле и Принстоне. Да и разные литературные были задачи. Писала повести, сотрудничала в журналах, ездила в Европу и вообще чувствовала себя в Америке как-то очень спокойно и деловито. Но когда в пятидесятом году после ужасов и волнений войны и очень тяжелых лет послевоенных во Франции я переехала в США, я столкнулась уже с какими-то более мне близкими масонами: не поколение моих родителей, но на 10-15 лет старше меня. Они, вероятно, чувствовали себя более близкими мне и были более разговорчивы и откровенны, менее стеснены так называемой масонской клятвой и кое о чем я могла говорить с ними. Но всё время мне было не до этой темы, так как она могла занять и заняла по крайней мере пять лет моей жизни. Очень было и волнительно, потому что новый материал, я себя чувствовала как – историком, а не только современником. Но это всё было интересно. А, главное, удачи, которые давали большую эне-ргию, большое вдохновение в написании этой книги. Я рада, что она не вышла в 600 или 500 страниц. Она вышла в 300 страниц и это хорошо. Я считаю, что в наше время трудно обратить внимание читателя на даже прекрасную книгу, но которая перерастает в огромные размеры. Этим в нашей очень динамической жизни трудно заинтересовать.

Ю.: Какова сверхзадача этой книги? Какую вы ставили перед собой главную задачу?

Н.Н.: Представьте, информационная. Очень скромная. Я не ставила себе задачей судить, было ли это положительное явление или отрицательное в старой России, или даже в Европе. Тогда, конечно, о многих вещах пришлось бы говорить. Меня интересовало, и я это объяснила на первых страницах первой главы, что я, в общем, хотела открыть некоторую тайную страницу руской политической жизни. Потому что масоны не имели отношения к музыке, или к литературе. Они были в общем стопроцентно заняты политической стороной жизни европейского континента и отчасти американского тоже. Я согласна отвечать на самые простые вопросы и дам информацию, а вовсе не свое мнение о том, или о другом. Представьте, что я оказалась в кругу людей, русской интеллигенции, выброшенной из своей страны в Париж, где был ее центр. Хотя были центры и другие: и Прага, и Белград, маленьким центром был Нью-Йорк и, даже, одно время в Китае в Харбине выходили газеты, книги. Меня главным образом интересовали люди. ЧТО ЭТО БЫЛИ ЗА ЛЮДИ? Они были главными зачинателями Февральской Революции. Они были у кормила власти в семнадцатом году. Они были против царя, против русской православной церкви – одного из колес государственого механизма.

Ю.: Они, вы считаете, стремились к революции?

Н.Н.: Нет, не все, не все. Они стремились, об этом есть две-три страницы, они старались мечтать, если это возможно, о более безболезненном перевороте.Это были люди не революционеры, а мечтавшие о мирном обновлении. Была даже такая немногочисленная Партия Мирного Обновления. Ее члены называли себя мирнообновленцами и эти люди были очень далеки от террора, от убийств министров или губернаторов, или самого царя и т.д. Они были за мирное движение к прогрессу. Если бы, я думаю, царь согласился сменить всех министров, заменить их партиями из Думы либеральными и прогрессивными (эти масоны набирались из либерального и центристского контингента думских депутатов, центральных, не крайне правых или левых) то, вероятно, на некоторое время всякие революционные действия были бы отсрочены. Но меня интересовали люди. Меня не интересовала ДОГМА. Приблизительно в то время в тридцатых годах можно было во французских, и даже немецких и английских словарях найти в общих чертах Догму и архитектуру, строение этой организации. Меня интересовали два поколения. Поколение, родившееся между 1880-90 годами, или поздней 70-х, и предыдущее, скажем, между 50-м и 80-м.

Ю.: В книге есть такая мысль:"устаревшие идеи Французской революции 1789-го года постоянно владели умами русской интеллигенции двадцатого века. Как вы связываете эту свою мысль с поколением русского масонства двадцатого века?

Н.Н.: Русское масонство всецело было построено на идеях Французской революции 1789 года. Они не пошли дальше. Когда пришел Ленин и заговорил о классовой ненависти, о классовом сознании – это было абсолютно ново и враждебно масонам и средним политическим партиям в России. Они совершенно не понимали, почему пролетарий должен ненавидеть капиталиста, если его отец был пролетарий, а у капиталиста – капиталист, почему класс должен был играть такую большую роль, как он играл у Маркса и Ленина. Так что идеи Французской революции в начале двадцатого века и даже в конце девятнадцатого века после Парижской коммуны шестьдесят восьмого года были очень устаревшими. Равенства быть не могло между миллионером Морозовым и неквалифицированным рабочим, или братства. Потому так внимательно смотрели в эти тексты Маркса-Энгельса партия Ленина-Троцкого, что они хотели опереться на такой принцип, что тот, кто масон, не может быть активным коммунистом, а тот, кто исповедует марксизм-ленинизм – революционер, не может быть масоном, так как о равенстве и братстве не может быть разговора, а лишь о классовом сознании, классовой ненависти.

Ю.: Вы говорите, что масоны начала двадцатого века сыграли большую роль в политической жизни России. Какую роль они сыграли во Временном правительстве?

Н.Н.: Во Временном правительстве они сыграли такую колоссальную роль, что если я вам скажу маленькую статистику, то она уже достаточно укажет на потрясающую картину. Вообразите себе, что в первом составе Временного правительства, где было одиннадцать министров, только один человек Павел Николаевич Милюков, который был главой центрального комитета Конституционно-Демократической партии – центральной партии в Думе за конституционную демократию, за, может быть, даже монархизм. В их программе не сказано было о свержении царя. Но нужно было дать известные свободы, земельный новый закон, огромные перемены. Только Милюков не был масоном. А все остальные были, то есть десять человек, при том, что каждый имел двух помощников министра и они их выбирали. Значит в правительстве сидело тридцать масонов. Это было в ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта, когда составилось первое правительство. И Милюков о том, какое было количество масонов не знал. Я не могу подвергнуть сомнению его утверждения. Он писал это гораздо позже после революции уже вне России в книге воспоминаний, где он написал свою знаменитую страницу, – которую я привожу в своей книге, – что гораздо позже он узнал, что большинство его сотоварищей министров были масонами. И тогда все прояснилось.

Ю.: Какую роль в ходе российской истории сыграл тот факт, что большинство министров Временного правительства были масонами?

Н.Н.: Это их очень сильно объединяло, объединяла КЛЯТВА. У них никогда, во всяком случае на виду у публики или в печати, не могло быть никаких споров и ссор. В основном, они были связаны клятвой. Второе: они были связаны клятвой с французскими масонами, так как русское масонство в 1906 году с благословления французского Великого Востока – главной французской масонской ложи в это время – появилось на свет. Французы им помогали, французы их учили, французы построили их в известном смысле. Приезжали в Москву, в Петроград, помогали им построить свои храмы. Они строили на перекрестке двух улиц. Храм – это не церковь, это мог быть особняк, квартира, где развешивались всякие их священные предметы. Они имели стол для председателя, назначались всякие привратники и дародатели, всякие масонские чины. Они были связаны очень крепко клятвой: не бросать друг друга в беде. Когда Ленин потребовал сепаратного мира, то совершенно было ясно людям, которые были масонами, что они не могут пойти на сепаратный мир с Германией, так как они клялись в том, что французов, которые были тогда в очень тяжелом положении в смысле военном, не бросят в трудную минуту. Так что это тоже сыграло большую роль. Я не хочу вдаваться в подробности. Это довольно плавно у меня в книге рассказано от 1906-го до1917-го, как дела происходили, какой огромной популярностью пользовались ложи и как бывала ложа, связанная с определенной профессией. Скажем, была военная ложа, морская ложа, дипломатическая – царские дипломаты, молодые и старые, были объединены одной серьезной и глубокой клятвой. Это всё способствовало какому-то объединению людей.

Ю.: В книге вы рассказываете о министрах Временного правительства. Керенский, Терещенко, Некрасов – все они были масонами. Вам когда-то пришлось разговаривать на эту тему с Александром Федоровичем Керенским?

Н.Н.: Да, и об этом есть даже в моей автобиографии немножко. Но он не рассказал мне ничего. Конечно, я была поколения его сыновей. Я была, конечно, недостаточно опытна, чтобы каким-то путем, достаточно обдуманным что-то от него добиться. Я пустилась в простой дружеский разговор, который результата не дал, я это понимаю. Но были другие люди, которые мне открывались. Некоторые довольно откровенно, которые были ближе ко мне по жизни, по обстоятельствам и по возрасту, чем Милюков, который был по крайней мере на десять лет старше моего отца. Так что это было, вероятно, отчасти мое неумение вызвать их на откровенности, хотя бы маленькие. А отчасти может быть даже и опытный человек из них мало бы что выжал, потому что тайна в тайном обществе есть ведь ОСНОВА этого общества. Вы не можете иметь тайное общество, где милым знакомым и вообще симпатичным людям рассказывают некоторые тайны, которые они по масонским правилам не могут обнародовать, говорить о них открыто.

Ю.: У вас в книге есть такая сцена, сцена документально подтвержденная о том, как французский министр вооружений Тома и будущий видный коммунист Марсель Кашен находились в кабинете Керенского и разговаривали с ним в истерическом тоне, видимо оказали на него большое влияние, очень большое давление. Эта сцена документально подтверждена. Явилось ли это давление одним из решающих факторов о непринятии решения о сепаратном мире с Германией?

Н.Н.: Решение о непринятии сепаратного мира было принято с самого начала, когда была дана клятва не бросать союзников в беде. В 17-ом году летом дела союзников были очень плохи. Был разговор об этом, когда министр иностранных дел Франции, который был в России сказал одному из крупных масонов: "Если вы заключите с Германией сепаратный мир, то Париж будет сдан через неделю". Это тоже документировано. Я вам рассказываю факты. Я не могу сказать,что я думаю об этом. Может быть, я считаю это неправильным, это никого не интерсует. Я не судья всему этому. Я вам говорю, как оно было. И конечно, угроза Парижу, который сдадут через неделю, должна была повергнуть русских министров Временного правительства в совершенный ужас. Потому, что тогда и Россия пострадала на этом, не говоря уже об Англии. Французам было исключительно тяжело. Посланника они сменили, послали другого после Февральской революции. Он старался личные отношения наладить, был человеком гостеприимным, разговорчивым, неглупым и т.д. Но, конечно, не мог примириться: самое ужасное случится, если Россия выйдет из войны, тогда Германия бросит все на Францию. Со своей французской точки зрения он был абсолютно прав. Министерство Временного правительства первое и второе и третье, держалось, конечно не открыто, об это не говорили вслух, тайна соблюдалась, надо сказать правду. Они держались друг друга. Они доверяли друг другу совершенно. Но были среди них и такие, кто при всем уважении, которое они питали к масонству, не чувствовали вражды к собратьям моложе, у которых закрались некоторые сомнения.Такая была формула тогда: или мир, или Ленин, другого выхода не было. Потому, что фронт развалился и Временное правительство было бессильно собрать фронт, заставить солдат идти на врага. И это, конечно, очень многих смущало. Среди них был отец писателя Владимира Владимировича Набокова – Владимир Дмитриевич. Он не был масоном. Это было его счастье, так как он не давал какую-то важную клятву и не должен был, если придется, перешагнуть через нее. Но несомненно на него действовала очень тяжело невозможность примирить интересы России с интересами Франции.

Ю.: В своей книге вы даете длинные, очень любопытные списки членов масонских лож, еще дореволюционных. В них такие известные имена, как историк Ключевский, изобретатель Яблочков, Владимир Иванович Немирович-Данченко, Троцкий. Что привлекало всех этих людей к масонству? Почему они так охотно вступали в ложи, давали клятву, соблюдали тайну?

Н.Н.: На этот вопрос не так трудно ответить. В царской России не было свободы сходок, публичных обсуждений некоторых очень важных вопросов. Ничего этого не было. И поэтому найти место, куда не явится полиция, которое не известно полицмейстеру, или губернатору Москвы, или Петербурга, найти понимающих вас и сочувствующих вашим либеральным, прогрессивным идеям людей… Даже правые социалисты и даже левые консерваторы попадали в эти ложи. В этом было большое удовольствие, возможность поговорить, кое-что обсудить. Вы скажете: ОНИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ делать, а не обсуждать – верно, но этого они не умели, их не научили ДЕЛАТЬ, они не знали как это делается. Когда случился Октябрь – они увидели, как это делают другие. В любом случае мы должны представить себе старую Россию и понять, и что Максим Максимычу Ковалевскому было необычайно приятно посидеть за обедом, выпить вина, при свечах посидеть и поговорить о будущем своей страны, в котором он надеется сыграть роль. В эмиграции это сделалось просто какой-то страстью. Там уже, в им всем чужом мире. Вначале хоть в Москве, и Петербурге, и даже в Иркутске, Варшаве, в Ростове, где были их ложи, тут же… страна чужая, неведомый океан вокруг с собственными важными проблемами. И они друг друга ищут, чтобы хоть как-то отвести душу: "что происходит в России, что нам грозит в будущем и т.д... Они чувствовали некое братство… они старались друг друга выслушать, понять, может быть даже утешить. Можно сказать, что масонство в эмиграции имело для них еще большую роль, во всяком случае не меньшую, чем в России. Я помню, даже цитирую из каких-то, по моему, воспоминаний Иосифа Владимировича Гессена. Он был масоном – видный кадет из партии Милюкова и был, конечно, одним из редакторов, если не главный РЕЧИ. В эмиграции эту газету потом возобновили под названием РУЛЬ. В Берлине. Когда его спросили, что такое масонство, он сказал приблизительно так: “масонство – это общество взаимопомощи”. Это понятие возникает у меня через детство: какой-то интеллигент в сложных обстоятельствах, надо ему денег дать, или сыну стипендию найти – это общество взаимопомощи. А тут это выражение имеет в виду моральную поддержку. Просто потерянному человеку в Париже, или даже не потерянному, даже шоферу такси русскому, рабочему на заводе, приказчику явиться один раз в неделю куда-то, где на чистой скатерти ему подают приличную пищу и сидят вокруг люди, некоторые с именами, некоторые без и говорят о том, что ему близко. А у него близкие остались в Харькове, в Крыму и т.д. Была и материальная поддержка, но немного, так как денег мало. А у кого были деньги – конечно давали. Например, один человек, не хочу называть его имя, просто пожертвовал под масонскую ложу свой особняк, оплачивал освещение, отопление, прислугу, которая раз в неделю готовила обед на сорок человек, скажем. Были такие благотворители, но моральная подержка тоже была очень нужна.

Ю.: А женщин принимали в эти ложи?

Н.Н.: Были одна или две ложи, где принимали женщин. Конечно, французские ложи. И одна из них, так сказать, отпочковалась в русскую. Вот этими организационными деталями я мало интересовалась. Моей главной темой были люди, имена, фигуры.

Ю.: Говоря о людях. Вы несколько раз там упоминали об Екатерине Кусковой. Расскажите больше о ней, о её дружбе с первой женой Горького – Екатериной Пешковой и об этом самом архиве загадочном.

Н.Н.: Загадочном в каком смысле?

Ю.: Архив Кусковой.

Н.Н.: Откровенно говоря, то, что я нашла, написала Кускова. Её письма длинные, подробные написаны в течение десяти лет. Переписка была с Маклаковым и другими. Некоторые я нашла в Америке. Я не интересовалась ею персонально. Я интересовалась ею, поскольку она мне давала сведения о себе, о том и тех, кто вокруг. Потому что она была в близких отношениях и с Керенским, и с Екатериной Павловной Пешковой, и с Маклаковым, и со многими другими. Тамошними, погибшими и бывшими там и здесь (погибшими в первых процессах и коллегами по партии Народных Социалистов – левыми кадетами). Переписка с этими друзьями с молодости показывает мне её достаточно. Я не хотела делать её больше, чем она была, какой-нибудь героиней книги, чтобы она выпирала оттуда. Тем более, что она не такая уж была интересная особа и дожила до глубокой старости. Благодаря её переписке с Керенским, Маклаковым и другими интересными по судьбам. Мне это много дало. Её знакомство с Катериной Павловной, с Горьким – это можно найти в бесконечных томах архива Горького. Там много всякого – атмосфера начала двадцатого столетия.

Ю.: Но там ведь не сказано, что Екатерина Павловна Пешкова тоже принадлежала к масонской ложе.

Н.Н.: Боже упаси! Конечно нет, ни в коем случае. Но мои цитаты о том, что Горький думал ласково-иронично по поводу масонства Екатерины Павловны, и это я нашла в архивах их переписки.

Ю.: Как относились коммунисты к масонам?

Н.Н.: Абсолютно отрицательно. Тут не может быть двух мнений. С самого начала всякое другое объединение: дружеское, деловое, трудовое, политическое конечно не было разрешено ленинскими декретами уже потому, что оно вас как бы отрывало от вашего настоящего дела. А тем более масонство, которое имело закон этой тайны, как тайное общество, где вы сидели рядом с правыми консерваторами. Я вообще не представляю себе ни одного коммуниста двадцатых, или даже десятых годов, когда у них были депутаты в Думе, чтобы они вообще могли давать какую-то клятву не разглашать. Это абсолютно невозможно, противоречит их пакту быть членом компартии. Вот вам пример. В то время, как вы вероятно слышали, хотя сейчас это не очень афишируется, что Лениным был создан третий коммунистический интернационал КОМИНТЕРН, в который допускались только ленинцы, марксисты, коммунисты правоверные, легально бывшие в компартии. У них были съезды /примерно каждые 2-3 года/ интернациональные Коминтерна и на этих съездах председательствовал Троцкий. Протоколы этих съездов /я откровенно говоря интересовалась только первыми четырьмя/ потом было запрещено масонство в России. Но в этих четырех съездах стенограммы всех речей, споров, опубликованные на трех языках, я читала их на французском, немецком, английском. Я не знаю, есть ли они по-русски, вероятно, имеются. Но по-русски имеются постановления, которые были приняты. Это вышло в семидесятых годах и есть у меня в книге. Три-четыре советских историка собрали резолюции этих съездов и их напечатали в издательстве газеты Известия. В 22-ом году уже с июля месяца были разговоры в Советской России, и что надо бы ограничить всех представителей в Коминтерне и вообще в Международном Коммунистическом Интернационале – запретить их членам быть в других организация – политических, полу-политических и т.д. в тайных обществах. И это огромным большинством было принято. В июле еще об этом велись разговоры, а в декабре, кажется, второго, или третьего было принято единогласное решение: выбирайте либо вы коммунист, активный член партии, либо вы масон. В это время Марсель Кашен не был членом французской компартии, а был весьма сочуствующим коммунизму, но все-таки членом Радикал-социалистической партии. Это была главная партия налево от центра во Франции. И он попал под этот сапог как масон. Или он должен был выбрать. Почему я думаю, что это был 22-й год? Потому, что он терпел до 24-го года. В 22-м был съезд, но в начале 24-го он был вынужден выйти из масонства и стал членом компартии, где он сделал большую карьеру, конечно. Его называли одно время французским Лениным.

Ю.: Я читала об этом в вашей книге и я узнала, что такая же позиция была у нацистской Германии, как и у коммунистов: они уничтожали масонов только за то, что они были членами тайного общества. Я вычитала, что они их увозили в лагеря и уничтожали.

Н.Н.: Да, абсолютно тоталитарный режим. Это аксиома, нечего доказывать. Если у них тоталитарный режим, то не ищите каких-то свобод. Это подрывает саму основу идеологии. Одно из двух: либо вас посадят немцы за то, что вы масон, либо вы примкнёте к немецкой нацистской партии. Конечно, немцы делали именно так И сейчас, если вы возьмете какую-нибудь коммунистическую страну, скажем Кубу, или наоборот, где правят тоталитарно фашисты – та же история.

Ю.: Как вы определяете жанр этой книги, столь непохожей на ваши другие книги? Вы пишете в разных жанрах, но эта – особняком.

Н.Н.: Я не знаю как это объяснить. Я думаю, что содержание и результаты моих архивных работ, архивных изысканий, думаю, сами мне показали путь. У меня не было такой минуты размышлений "Как мне её писать?" Я говорю с самого начала: я не историк, у меня нет исторического образования, я не преподавала историю. Я говорю о масонстве, как ни странно, как современник. Как младший современник, но современник. Потому, что я заинтересовалась тридцати лет, но писать стала, когда мне было семьдесят. У меня не было этой проблемы.

Ю.: Считаете ли вы что русские масоны способствовали сохранению и процветанию русской культуры за рубежом?

Н.Н.: Нет, я бы этого не сказала. Русскую культуру за рубежом очень многие сохраняли и она процветала благодаря их стараниям. Это были масоны, художники делали свое дело, писатели… Бунин не был масоном, Куприн не был масоном. Они писали, издавали свои сочинения. Будем откровенны. Ведь не каждый, кто каждый четверг сидел в ложе, слушал речи и т.д., был интеллектуалом. Не могу сказать статистически, но по крайней мере половина, может быть, была торговцами, учителями низших школ, разных профессий. Я никогда, межеду прочим не интересовалась, какие профессии в эмиграции процветали. Были зубные врачи, которые не могли делать доклада, не знаю, о Петре Великом, о Толстом, Гоголе…Но они присутствовали, просто наслаждались и считали, что один раз в неделю получают какую-то духовную пищу.

Ю.: На какого читателя рассчитана книга?

Н.Н.: У меня там есть ответ. Я бы сказала, что я предполагаю читателя, в общем, интеллигентного, того, который знает что такое Февральская революция, или кто заключил с немцами мир в Первую мировую войну, или кто сделал Октябрьскую революцию в России. Это, конечно, вещи основные должны быть у человека в памяти. Общеизвестные. Специальной подготовки никакой я не ожидаю.

Ю.: Появились отклики на эту книгу, письма?

Н.Н.: Письма появились, некоторые были очень интересны для меня, от людей знающих. Ну, конечно, около семи-восьми человек я благодарю в предисловии за помощь, которую они мне оказали. Самое главное было не лезть к читателю со своим собственным мнением. Потому, что я не историк и не хочу смело выражать, хорошо это было, или плохо. Это совершенно не входило в мою программу. Я вообще была потрясена бумагами, когда увидела их в Париже и в Калифорнии, когда ездила туда работать. Что эти архивы существовали, я подозревала, но была настолько потрясена разрешением там работать и была очень счастлива. Я столько открыла для себя, но не будучи историком не имею права судить. Недавно случайно мне попался в руки текст спора двух американских историков по-поводу старой России и древней России и я подумала: "вот читаю их, а не могу судить, потому что не ученая, не историк". Я это всегда понимала и не рвалась. Но сказать, открыть то, что я узнала, что было закрыто – это конечно было очень интересно.

(Продолжение в следующем номере)