Dubia

 

Зуд

 

От автора. Слово “Пародия” немедленно вызывает вопрос — “на кого”?.. Автор предупреждает, что в его намерения не входило пародировать какого-либо определенного автора, но скорее определенную литературную манеру — или манерность — или моду, — общую нескольким авторам (“школе”)... Это пародии не “на кого”, а “на что”, — алгебраические формулы, под которые можно подставить многие арифметические  величины, хотя бы...Но не станем облегчать читателю не слишком мучительную работу распознавания.

Ridebis Semper

Озаглавив свое произведение “Зудом”, автор по обыкновению схитрил с читателем, и заранее предвкушает удовольствие эффекта, зная, что читатель, уже убежденный, что рассказ будет идти о зуде, какой, скажем, человек испытывает под кожей, вдруг остолбенев, узнает, что на самом деле Зуд — имя героя предстоящего повествования. Да, мой герой, Олег Станиславович Зуд, — родился в среду, в полдень, похожий на полузаснувшую рыжую львицу... — и опять читатель попался впросак, — не львицу, которая бродит по африканскому лесу, а светскую львицу, с волосами цвета “вье бронз”. Зуд родился осенью, в тени берез, похожих на гигантские эвкалипты в окрестностях Архангельской губернии после уборки винограда. Он смутно помнил еще свою мать, она отчетливо рисовалась ему женщиной. Мать Зуда была консьержкой при местной чайной, а отец Зуда был зуав с берегов реки Кубани, в зеленых волнах которой он потонул без вести с самого же начала, ибо автор совершенно не знал, куда его сунуть. Зуд родился в России, по крайней мере этого страстно хотел автор, но на деле все это было значительно сложнее. При несколько более внимательном рассмотрении обнаруживалось, что Зуд родился не в России, но, как Венера из морской пены, вышел из чтения Пруста и других знатных иностранцев. Рождение его было процессом мучительным, роды были трудные, и в результате родилось не человеческое существо, но род синтетического продукта, гомункулус, — не тип, а, скажем, эрзац-тип. Самое трудное было придать ему какое-нибудь лицо и заставить говорить и двигаться. Несмотря на все утомительные ухищрения и хлопоты, никакого лица не получилось, на его месте зияла пустота, Зуд жил и умер существом безликим. Все, подчас панические, усилия наделить его лицом были бесплодны. Ни кислый вкус во рту, ни мигрени, ни муха, конкретно проглоченная Зудом, когда он зевнул, в пятницу в без пяти минут три, как показывали отстающие на полторы минуты и слегка поцарапанные женские часики, ни все прочие осязательные и конкретные черты делу не помогали. Их обилие свидетельствовало об огромной начитанности, наблюдательности, памяти и настойчивости автора, и все же на месте, где надлежало быть облику Зуда, зияла пустая дыра. “Боюсь, брусничная вода мне не наделалаб вреда”, вяло сказал Зуд, и вдруг, потрясенный, схватился за сердце. Оно бешено колотилось. Он схватился за правый бок. Там тоже колотилось сердце, неторопливо уходя в исхудалые пятки Зуда, сомнения не было: Кошмаренко, о котором Зуд не мог подумать без ужаса, снова возник из пустоты и пришел его мучить. Да, это был Кошмаренко. Зуд его безошибочно узнал. Как и в школьные годы, навалившись на Зуда, он кусал его в разные места. Со стоном Зуд перевернулся и лег ничком, но Кошмаренко мгновенно очутился у него на спине и, приговаривая: “Так то, брат Миша”, — продолжал кусать его в разные места. Весь искусанный, Зуд стал катиться в пропасть, в сизом тумане проплыли перед ним образы зуава и консьержки, прошумели раскрытыми веерами пальмы родного севера, улыбнувшись, поманили лозы архангельского винограда, и новые еще не надеванные белые только что купленные Зудом туфли выползли из-под дрогнувшей кровати, тихо поднялись в воздухе и, перелетев через сквер, рядышком аккуратно встали в витрине магазина, у дверей которого стоял толстый француз, странно похожий на Кошмаренко. Француз улыбнулся дьявольской улыбкой и что-то сказал.

 

Ridebis Semper

 

Комментарий:

 

Напечатано в газете “Новое русское слово” (17 октября 1940), в рубрике “Литературные пародии”. По версии Брайяна Бойда, “Зуд” (наряду с другой, анонимной, пародией “Покупка сардинки нэпманом”, также опубликованной в “Новом русском слове”), мог быть изготовлен Набоковым для рукописного журнала “Дни Нашей жизни”, который  летом того же года выпускали обитатели дачи М.М.Карповича: Карпович,  Набоков, Н.С.Тимашев и другие (Brian Boyd, Vladimir Nabokov: The American Years.Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1991, p.15). Журнал составляли “местная хроника и юмористика, и стихи, и шутливые полемики, преимущественно насчет значения русских слов” (Тимашев Н.С. М.М.Карпович // Новый журнал. Нью-Йорк, 1960. № 59. С.192). В дальнейшем, по рассказу Б.Бойда, сообщенному нам А.А. Долининым, текст хранился в альбоме Веры Набоковой вместе с другими мелочами, вырезанными из газет сороковых годов. Перечтя “Зуд”, Вера Евсеевна улыбнулась и признала авторство мужа.

По-видимому, “Зуд”является автопародией, обыгрывающей мотивы рассказа  “Лик” (1938). Страдающий дефицитом личности и сердечной болезнью русский актер, носящий псевдоним “Лик”, хотел бы перейти из своей блеклой жизни во французскую пьесу. В приморском городке, где эвкалипт напоминает русскую березу (ср. березы, похожие “на гигантские эвкалипты в окрестностях Архангельской губернии”), внезапно оживает самое страшное его воспоминание — одноклассник и родственник Колдунов (в “Зуде” Кошмаренко). Если в рассказе Лику как будто сохранена жизнь, то в пародии Зуд погибает под спудом детского кошмара, так и недовоплотившись. “Часики” как тема биения жизни перекочевавают от Лика к Зуду и здесь превращаются в неубедительное свидетельство существования героя. Прихотлива траектория движения белых туфель, в которых Лик мечтал выйти на сцену (или выйти из жизни). В финале рассказа они — на ногах его ужасного приятеля, в пародии —  уходят в витрину потусторонней грезы Зуда.

 

Публикатор выражает признательность профессору Свену Спикеру (Калифорнийский университет в Санта-Барбаре), приславшему нам тексты В.В.Набокова из газеты “Новое русское слово”.

Публикация и примечания О.Ю.Сконечной