Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Старое литературное обозрение 2001, 1(277)

Памяти И. В. Гессена

В моем сознании прошлое И.В., связанное с прошлым моего покойного отца, вторым, живым, узлом связывалось с моим настоящим: я одновременно увидел И.В. в легендарной дали фракционных собраний, в исторической перспективе, где мое детство суживалось обратным снопом линий, и в человеческой действительности, за стаканом чая с сухарями, в тепле мне доступного мира. То, что я дорос до уровня его дружбы, было магическим анахронизмом; я гордился ею; катет ее действительности уходил глубоко в душу, а длинная гипотенуза таинственно соединяла меня с мужественным и чистым миром “Права” и “Речи”, некогда окружавшим мое несмыслящее начало. Русский Берлин двадцатых годов был всего лишь меблированной комнатой, сдаваемой грубой и зловонной немкой (он незабываем, подлый пот этого неудачного народа), но в этой комнате был И.В., и, минуя туземцев, мы ухитрялись извлекать своеобразную прелесть из тех или иных сочетаний обстановки и освещения. Моя молодость подоспела ко второй молодости И.В., и мы весело пошли рядом.

Он был моим первым читателем. Задолго до того, как в его издательстве стали выходить мои первые книги, он с отеческим попустительством мне давал питать “Руль” незрелыми стихами. Синева берлинских сумерек, шатер углового каштана, легкое головокруженье, бедность, влюбленность, мандариновый оттенок преждевременной световой рекламы и животная тоска по еще свежей России — все это в ямбическом виде волоклось в редакторский кабинет, где И.В. близко подносил лист к лицу[1], зацепляя написанное как бы с подола, снизу вверх, параболическим движением глаза, после чего смотрел на меня с полусаркастическим доброхотством, слегка потряхивая листом, но говорил только “Н-да” — и не торопясь, приобщал его к материалу.

Равнодушный к читательским отзывам, я дорожил исключением, которое привык делать для мнения И.В.[2] Его совершенная откровенность в суждениях, столь ужасно четвертовавших подчас авторское самолюбие, придавала особую значительность малейшей его похвале. Всегда буду слышать полнозвучную медную силу, с которой он произносил над трупом книги: “Как он мог это написать — непостижимо!” — со страшным ударением на “мог” и “жимо”. Один Пушкин был для него, как и для меня, выше человеческой критики — и как он знал эту трагическую, томную, таинственную поэзию, знакомую большинству только по отрывным календарям да четырем операм.

Его всегда увлекали приключения и перевоплощения человеческой сущности, шла ли речь о литературном герое или о большевиках, или об общем знакомом. Его могли зараз занимать политический маневр дюжего диктатора и вопрос, был ли симулянтом Гамлет. Он был живым доказательством того, что настоящий человек это — человек, который интересуется всем, включая и то, что интересно другим.[3] Рассказывать ему что-либо было необыкновенным наслаждением, ибо его собеседническое участие, острейший ум, феноменальный аппетит, с которым он поглощал ваши сыроватые фрукты, преображали любую мелочь в эпическое явление. Его любопытство было столь чисто, что казалось почти детским. Людские характеры или перемены погоды становились в его энергичной оценке исключительными, единственными: “Такой весны я не помню”, — говаривал он, в изумлении разводя руками.

Меня восхищал в нем союз, в который столь гармонично сливались его русское европейство и принадлежность к одухотвореннейшему племени. Я бесконечно уважал его физическую и моральную смелость; сотни раз в жизни испытал его трогательную угловатую доброту. Его слабые зрение и слух в соединении с талантливой рассеянностью служили у него в поставщикахего же юмора. С каким упоением он рассказывал, как, желая доставить удовольствиеего навестившей актрисе Полевицкой, он, со словами: “Видите — ваш портрет висит у меня на стене”, бережно снял и подал ей фотографию певицы Плевицкой.[4] Я чувствую, что сам тоже, может быть, предлагаю чужой портрет, говоря о И.В., ибо странная близорукость одолевает душу после смерти любимого человека и вместо коренного его образа подворачиваются всякие бедные пустяки.

И.В. как-то признался мне, что в юности его прельщала порочная гегелевская триада. Я думаю о диалектике судьбы. Весной 1940 года, перед отъездом сюда, я прощался с И.В. на черной парижской улице, стараясь унять мучительную мысль, что он очень стар, в Америку не собирается — и что значит я никогда больше не увижу его. Когда здесь, в Бостоне, я получил известие, что он чудом прибыл в Нью-Йорк, — живее живого (каким он мне всегда казался), жаждущий деятельности[5], кипящий своими и чужими новостями, — я поспешил уличить предчувствие в ошибке. Различные обстоятельства заставили меня отложить свидание до апреля. Между тем, чудо его приезда оказалось лишь антитезисом, и теперь силлогизм завершен.

В. Набоков-Сирин

 

Примечания:

 

Опубликовано вгазете “Новое русское слово” 31 марта 1943 г. Печатается по данной публикации. Иосиф Владимирович Гессен (1865(6?)-1943) — юрист, публицист, общественный деятель, друг и соратник В.Д. Набокова. В России был членом ЦК конституционно-демократической партии, депутатом Государственной Думы второго созыва, одним из редакторов еженедельника “Право” (в редколлегию входили В.Д. Набоков, Б.Э. Нольде, А.И. Каминка и др.), издаваемой В.Д. Набоковым газеты “Речь”., В эмиграции — глава берлинского книгоиздательства “Слово”, основатель (вместе с В.Д. Набоковым и А.И. Каминкой) и редакторгазеты “Руль, председатель Союза русских журналистов и писателей в Германии, издатель и редактор “Архива русской революции”. Скончался в Нью-Йорке 22 марта 1943 г.



[1] Со слов: “Он был моим первым читателем” — почти в точности воспроизведено в “Других берегах” (Набоков В.В. Собр. соч. в 4-х томах. Т.4. М.: Правда, 1990. С.286).

[2] См. оценку творчества В.В.Набокова-Сирина И.В.Гессеном на разных этапах их общей биографии в воспоминаниях : Гессен И.В. Годы изгнания. Жизненный отчет.Paris: Ymca-Press, 1979. Ñ. 94, 97-105, 158, 230, 246, 255. Cм. также об отношениях Гессена с В.Д.Набоковым, В.В.Набоковым: Brian Boyd, Vladimir Nabokov. The Russian Years. Princeton, N.J.: Princeton University Press. См. также В.Ю.Гессен, “Гессены и Набоковы — сотрудничество и дружба” // Набоковский вестник. Вып. 1. Петербургские чтения. Под. ред. В.П.Старка. СПб.: Дорн, 1998. С.182-193.

[3] Ср.: “И разве не неожиданно, что политик и публицист Гессен был специалистом по “Гамлету” и мог проливать слезы, слушая “Мейстерзингеров” (Карпович М. Памяти И.В. Гессена // Новый журнал. Нью-Йорк, 1943. № 6. С.387-388).

[4] Полевицкая Елена Александровна (1881-1973) — актриса, в 20-е –-- нач. 30-х гг. играла в берлинском театре М.Рейнгардта, с успехом выступала на сценах Австрии, Чехословакии, государств Прибалтики, гастролировала в СССР. В 1934 г., при нацистах, ее муж, режиссер И.Шмит , был изгнан из театра в Берлине, что вынудило супругов уехать в Эстонию. В 1941 г. после смерти мужа и оккупации гитлеровскими войсками Прибалтики Полевицкая была арестована и отправлена в концлагерь на Северном море. Впоследствии — освобождена благодаря помощи друзей. С 1943 г. преподавала в Высшей школе сценического искусства при Академии искусств в Вене, играла в “Бургтеатре”, “Скала”, “Народном театре”. Плевицкая Надежда Васильевна (1884-1941) — певица, знаменитая в эмиграции исполнительница народных песен. В 1943 году скандальная и трагическая история Плевицкой, которая оказалась сообщницей мужа, генерала Н.В.Скоблина, в похищении и убийстве руководителя Российского общевоинского союза в изгнании (РОВС) генерала Е.К.Миллера и умерла в тюрьме, нашла отражение в рассказе Набокова “Помощник режиссера” (“The Assistant Producer”). Рассказ был написан в январе и опубликован в майском номере журнала “Atlantic Monthly”. ”. После разоблачения Плевицкая вызывала презрительное негодование в эмигрантских кругах: “О жене Скоблина — певице Плевицкой бывший офицер штаба Великого князя Николая Николаевича, граф Д., печатно заявляет, что в настоящее время можно говорить с уверенностью о гнусной работе этой …” (непечатный термин), которая была близка к Дзержинскому, в качестве его сотрудницы следила за бывшей аристократией, и немало жертв из этой среды, по ее указанию, досталось чекистам. Позже, концертируя в белых воинских частях, занималась шпионажем в пользу красных и т.д.” (Гессен И.В. Годы изнания, C.198-199).

[5] По свидетельству М.М.Карповича, в последние дни своей жизни И.В.Гессен работал над темой, “мысль о которой , по его собственному признанию, не покидала его со студенческих времен:: “об известной неразрешимой коллизии между индивидуализмом и коллективизмом”” (Карпович М. Памяти И.В.Гессена. С.388).

Публикация и примечания О.Ю.Сконечной

Версия для печати