Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Сибирские огни 2009, 10

Шестикрылие. Набор взмахов

Глаголом обожженным…

 

1. ВСЁ О ЖИЗНИ

Ей сорок три, у нее незалеченный правый нижний коренной, “двушка” с больной мамой в трех остановках от метро, один бывший муж и два почти мужа, если считать Аркадия Ильича; двадцать восемь непользованных пододеяльников и четыре простыни “из приданого”; шесть абортов — один от Аркадия Ильича; пять заполненных детским почерком лепестков с пожеланиями на бумажной ромашке в “девичьем” дневнике за седьмой класс и один незаполненный, отвалившийся, когда Аркадий Ильич делал антресоль; переплата в семь копеек за электроэнергию; двенадцать книг, одна — Веллер “Всё о жизни”, забытая Аркадием Ильичом; две пары зимних сапог (одна — старая, еще со времен Аркадия Ильича), одни демисезонные, которые она носит после “надо выкинуть” еще с позапрошлого года; почти новенький, всего двенадцать лет, кассетный “видик”, для которого есть пятьдесят шесть кассет, в том числе двенадцать с “Секретными материалами”, три “Соломенные шляпки” (одна — затертая, вторая — в упаковке, подарили на работе на тридцатилетие, на третьей написано “Верусе от меня”), три кассеты с Ван Дамом, принесенные Аркадием Ильичом, кассета с полным вариантом “Калигулы”, сильно заигранная; две неработающие зарядки для мобильника, кассетный магнитофон “Аэлита-101”, сорок самописанных компакт-кассет, все с пометкой “Жемч.” или “Мир.”, восемь непочатых тюбиков с кремом для рук “Балет”, кухонный “пенал” с лекарствами, таблетки “атеналола” на холодильнике, на кухонном столе, на постели, на полу, одна даже в кассетнике, но она этого не знает; тюлевые занавески на кухне, навсегда разобранный диван в большой комнате, где она спит, под одну створку которого подсунуты восемь из двенадцати книг, в том числе Веллер “Всё о жизни”; сломанный прикроватный комодик, в котором заедает крышка ящика с нижним бельем, потому ящик всегда приоткрыт и из него свисают старые колготки, упаковка из-под купальной шапочки и старые шерстяные носки сорок пятого размера; три пары перчаток — одни из них новые, которые “ни к чему не подходят”; три огромные клетчатые сумки, неразобранные после переезда, и большой неработающий будильник на полке в прихожей — там, куда его поставил Аркадий Ильич, когда собирался починить; все остальное — мамино.

Она верит, что все будет хорошо.

И, действительно, на прошлой неделе в новом хозяйственном она выиграла отличные пластмассовые бигуди.

Не зря она тогда надеялась.

До сих пор рада.

 

2. МИГ

Маленькая пузатая запыленная лампочка освещает стены комнаты с осыпавшейся белой известью в углах.

Чуть потрескивает остывающая печь с приоткрытой заслонкой.

В поддувале изредка завывает забредший порыв ветра.

Одинокий заспанный муравей, ошалевший от зимнего солнца, выполз из щели в подоконнике и бестолково бродит между крошками хлеба и крупинками сахара на покрытом потрескавшейся клеенкой столе.

За окошком некрасивая улыбчивая женщина везет на санках закутанного в большую серую шаль ребенка, обнявшего флягу с водой, поставленную в специальный жестяной круг.

Где-то недалеко сипит гудками паровоз, въезжая на одноколейный мост и раздражая окрестных собак.

Кошка в комнате привычна к собачьему лаю. Она свернулась на крышке большой пятилитровой кастрюли, стоящей на плите и укутанной в несколько слоев газетами и старыми одеялами. Даже через эти слои чувствуется запах “утомленных” щей.

На кровати, прислонившись к барачной стенке, завешенной промерзшим изнутри и заиндевевшим снаружи шинельным полотном, сидит, крепко обняв себя за коленки, мальчик. Кажется, он вот-вот заплачет, но пока что терпит, кусая губы.

Это я.

Мне шесть с половиной лет.

Я только что понял, что все когда-нибудь умрут.

 

3. ЧЕРНЫЕ

Возле дома продолжаются копательные работы, которым нет конца.

Время от времени начинает моросить дождь, рабочие-таджики сбиваются под козырек подъезда и отказываются слушаться бригадира-казаха.

Вчера вокруг образовавшегося бардака начал туда-сюда шмыгать смоляного цвета котенок, с единственным белым пятнышком на носу. Он уже не кроха, четыре-пять месяцев, чуть подволакивающий лапу, с сорванным, как у бригадира, голосом, клокотанием вместо крика и пугливостью — рядом довольно много бродячих собак.

Все местные ворчали:

— Сожрут его “черные”.

Таджики взяли котенка к себе, сделали немудреную загородку на время дождя, принесли что-то вонючее в пластиковой тарелке, вроде “доширака”.

Бригадир вздохнул и в обед положил в тарелку котенку кусочек колбасы — от себя.

Сегодня бригадир почти не кричал — слушались его беспрекословно.

 

4. КРЕПЕЖ

У него больная печень, “набор для начинающих” для собирания клееных корабликов, почти новая “Хонда-универсал”, жена на четыре года моложе его, “коллекция оскаровских лауреатов” на DVD, подаренная сыном на “полтешок”, тестевский гараж с ямой и дубовыми полочками вдоль стен, восьмискоростная японская дрель, полное собрание сочинений Чехова, самодельная доска для рисования мелом, которую дочь второй год не может увезти к себе, маленький розовый рюкзачок с мордочкой бегемотика на нем, оставленный летом внучкой, старый беспородный кот с бельмом на правом глазу и постоянно лезущей шерстью, деревянный стул с откидывающимся верхом и секретным ящиком внутри, где он хранит заначки, старые ватные палочки и просто всякий хлам, который лень выбросить, деревянная кошка на книжной полке, с язвительной ухмылкой смотрящая на окружающую обстановку, привезенная из Геленджика, про которую он говорит гостям, что она подарена ему старым африканским шаманом, которого он спас, будучи сверхсрочником в кенийских джунглях, размытая татуировка на левом плече “ВДВ-Ростов-ДМБ-76”, сдутый резиновый мяч под диваном, новая “оттовская” куртка (“ну хоть в этом будешь как солидный человек, хватит из себя мальчишку корчить”), широкое кольцо на безымянном пальце правой руки из красноватого потускневшего металла, златоустовский “булатный” топор с гравировкой “36 лет красноозерской пожарной части” и “бухта” тонкой канадской альпинистской веревки, привезенная сватом из Череповца на прошлый юбилей.

На этой веревке он и повесился, начав смотреть однажды ночью в большой комнате диск с “Красотой по-американски”, да так и зависнув на диване с пультом в руках и забытой изжогой, которая его и пробудила в неурочный час.

Когда крюк оборвался, когда на грохот упавшей люстры прибежала жена, когда в больнице его долго расспрашивали врачи, когда плачущая дочь требовала от него “Почему?!”, когда сын гладил его по плечу и молчал — он и тогда не смог вспомнить, почему сделал это.

Все-таки отвратительно работают у нас строители, приличного качества не дождешься, да и крепеж нынче не тот.

Теперь он судится с ЖЭУ и требует все исправить.

А на дырку в потолке с язвительной усмешкой смотрит деревянная кошка.

 

5. ЗРЕНИЕ

Мама Вани в нашей группе — самая красивая.

Нет, остальные, наверное, тоже...

Но они для меня — просто мамы: мама Ариши, мама Никиты, мама Димы.

А мама Вани — красивая.

Я даже не знаю, сколько ей лет, но она совсем девочка: бегает по зиме в своей красной короткой курточке, затянутая в узкие джинсы, длинноногая, чуть стеснительная.

В курточке — это чтобы в машине было удобнее, у нее “Тойота”. Или “Мазда”. В общем, что-то женское и маленькое, я подробно не разглядывал, у меня плохое зрение.

За остальными детьми иногда по вечерам приходят папы, а за Ваней — никогда.

Не знаю, почему. Может, что-то таится в случайно услышанной фразе “вот вернешься от папы...” А может, в словах воспитательницы “мужика ему не хватает” — это когда я с Ванькой поговорил насчет грубостей с девочками.

Хулиганить он не прекратил, говорят, но его шутки стали более спокойными.

Но с мамой он... Впрочем, это их дело.

Утром она сидит перед ним на корточках, жалобно просит:

— Вань, ну я же опоздаю, меня же ждут, одевайся, пожалуйста...

Ваня мотает ногами и метко попадает в маму снятым носком, отворачиваясь после этого к окну.

Она молчит.

Наконец он переодевается и уходит, не оглянувшись.

Пока мы с Сашкой одеваемся, она так и сидит на корточках, бездумно перебирая одежду сына и не поворачиваясь лицом к нам.

Потом я иду за газетами в киоск, читаю на ходу, возвращаясь.

И вижу Ванину маму за рулем в машине. Она просто сидит.

Дома я включаю компьютер, скачиваю почту, звоню куда-то, с кем-то ругаюсь, варю кофе.

Потом встаю у окна кухни. Начало десятого.

В окно видно, как у ограды садика стоит та же “Тойота”.

Или “Мазда”.

У меня плохое зрение.

 

6. ДЕВЯТЬ

Раз...

Розоватый младенец с золотистой прядкой, выбивающейся из-под чепчика, вдруг сильно дернулся и перестал сопеть. Часы тикнули стрелкой раз, другой, третий... Молодая мама почувствовала тревогу еще во сне, с трудом открыла левый глаз, пока не понимая, о чем встревожилась. Потом прислушалась к шумам в квартире: часы, холодильник, хлопающая дверь соседнего подъезда...

Сын! Она не слышала дыхания ребенка — именно его не хватало в общей звуковой картине ночи. Ладошку к маленькому носику — нет даже легкого ветерка. Слезы еще не выступили на глазах, еще только холодили лоб ужас и страшное предчувствие, а она уже включила свет и снова кинулась к мальчику.

— Ать-ать-ат-ат... — с затягом всхлипнул младенец, втянул в себя воздух и задышал опять уверенно и спокойно.

Полгода она не спала по ночам, изучила все, что нашла о внезапной младенческой беспричинной смерти, кидалась к единственному своему чаду ежеминутно, как только казалось, что опять... И — ничего. Он сопел и даже как-то с недоумением посматривал на маму, всем своим видом показывая, что ничего не случится.

Об этом она никому не рассказала, боясь спугнуть что-то неосязаемое. А потом и забыла.

Два...

— Рыж пекарит, остальные — за мной! — скомандовал Ленька, и все послушно выстроились за его спиной, ожидая своей очереди.

Рыж приготовился: его задачей было вернуть консервную банку на кирпич, если ее собьет Ленька, и успеть добежать первым до места броска, пока Ленька не схватил свою меткую палку и не вернулся сюда сам.

Бросок. Самолично выточенная палка бросавшего с торчащим гвоздем “для баланса” должна была миновать Рыжа, но попала точно в висок. Кто-то бросился врассыпную с криком “Шухер!”, кто-то оцепенел. Только Ленька подбежал к упавшему, осторожно дотронулся до откинутой головы, из которой торчал злополучный гвоздь, и рявкнул назад:

— Звоните в “скорую”, чё стоите!

Когда приехала “скорая”, Рыж уже сидел, отковыривая корочку загустевшей крови со свитера, и вяло отбуркивался от ошарашенного Леньки. Рядом лежала дубинка с торчащим гвоздем, почти полностью покрытым чем-то вязким. В больницу Ленька поехал вместе с Рыжем, врач качал головой и просил больше его так не разыгрывать. Перед тем как отпустить Рыжа домой, он еще раз посмотрел на залитый кровью свитер, что-то хотел сказать, но промолчал, пожав плечами.

Три...

— Сам ты сифон! — крикнул Ленька. — Тебя до сих пор мамка, как маленького, через дорогу переводит!

Крыть было нечем: в свои десять лет Рыж действительно шел в школу вместе с мамой — ей было по пути. Дороги он и впрямь боялся: временами совсем пустая, она вдруг оживала, и по ней проносились ряды грузовиков с плохо завернутыми палатками, укутывающими холмы из пшеницы — район давал стране очередной рекордный урожай.

— А кто сдрейфил, когда по путям ходили, а? — в свою очередь вспомнил Рыж.

И это была правда: Ленька боялся поездов, как чумы какой-то. Паровоз свистел еще за сто метров, а мальчишка уже отпрыгивал на мелкий гравий насыпи, вопя громче паровозного свистка.

— А на слабо? Если я до самого поезда высижу, ты в школу без мамочки пойдешь? — предложил Ленька.

Сели на рельсы подальше от дома, возле стрелки. У Леньки с собой был двойной кусок хлеба с щедро намазанным и уже потекшим маслом, обильно посыпанный сахаром. Располовинили, конечно.

— Идет, — предупредил более глазастый Рыж.

— А ты чё не уходишь?

— Да я с тобой посижу, меня-то поезда не пугают, я ж не дрейфила, как некоторые, — съехидничал Рыж. И правда, боялся он только большегрузных фыркающих машин, поезда оставляли его равнодушным.

— Ну сиди, сифон, — подначил в ответ Ленька и стал утираться после бутерброда.

Поезд был все ближе. Оба сидели.

А последующее произошло как-то очень быстро. С намеренной ленцой вставание Рыжа с рельсов, окалина на гайке, зацепившая штанину, падение на шпалы, прыжок Леньки, его крик:

— Ры-ы-ыж!

А потом — тишина, тишина, тишина...

И вдруг опять в уши ворвался шум, стук уходящего поезда, вопли Леньки.

— Чё орешь? — хмуро потрясывая немного кружащейся головой, спросил Рыж.

— Так ты это... Тебя ж... Ты чё, совсем целый, что ли?

— Вроде. Спрыгнуть, видать, успел.

— Рыж, я не слепой, ни фига ты не успел.

— Ну а на кого тогда ты пялишься?

Ленька молчал всю дорогу до дома. Как-то так получилось, что эту историю никто из них не рассказывал никому. Хотя странно, конечно, такое приключение... Но оба молчаливо уговорились не посвящать в это других.

Четыре...

“Вертушка” вибрировала, как старый лодочный мотор деда, пацанов набилось много, сверх нормы. Командир дал “добро”, хоть взлетели с трудом, и потихоньку задергались в сторону равнины.

Дальше было громкое шипение, толчок, ослепительное пламя...

Очнулся Рыж в палатке от холодной, выплеснутой на него воды, заухал от неожиданности и даже подскочил, сбив какие-то стойки и мензурки.

— Везунчик, — коротко сказал немолодой военврач в очках, в халате с поддернутыми рукавами, и кому-то кивнул.

Кроме Рыжа, удалось выжить только двоим. Одному — наполовину, его сейчас везли в Ростов на полную пересадку кожи после множественных ожогов. У Рыжа расплавились пуговицы и почернели ногти. Больше он никак не пострадал. Впрочем, его еще недели две возили по госпиталям, проверяли и изучали, комиссовав в результате из-за последствий перепадов температуры и давления. Главврач сказал, что актуальными могут стать проблемы с барабанной перепонкой. Рыж не стал говорить, что слышит теперь даже лучше — видимо, вышла застарелая пробка.

Пять, шесть...

— Рыж, а ты помнишь эту стройку? Ведь уже сколько прошло — мы тут лет в десять играли, — а все стоит, никому не нужная...

— Да застроят. Сейчас вон какой спрос на землю — и это спишут сначала, а потом и какое-нить казино забабахают, — ухмыльнулся Рыж.

— А слабо щас прыгнуть со второго этажа? — подначил Ленька.

— Не-а. Не слабо — скучно, — пожал плечами Рыж. — Хоть с пятого.

— А могёшь?

— Лень, я, кажется, и с десятого могу.

— Ты... про то?..

— Ага.

— Это что получается, что ты...

— Ага, — снова кивнул Рыж. — Бессмертный. Ну, вроде того. Или — заговоренный.

— Рыж, я бы засмеялся, но чё-то не хочется. Сам же все видел. Как думаешь, а ограничения есть?

— Не попадались.

— А если кто-то с тобой рядом?

— Так в “вертушке” и были. Не помогло.

— А как оно чувствуется? Ну, вот если с десятого прыгнешь?

— Да прыгал я уже, проверял. На последних метрах будто придерживает кто, смягчает. В конце больно, ну, как если бы со второго и не сгруппироваться. А потом — как эйфория, как наркота.

— А ты там пробовал ее, наркоту эту?

— Не-е... Может, я как раз от нее и не заговоренный, не хочется проверять. Я, знаешь, всего раз с верхотуры-то прыгал — для вот этой самой эйфории. Ощущения — закачаешься! И высоты теперь не боюсь, наоборот, захватывает.

— Эх-х... Завидую, конечно. Ладно, еще поболтаем, пора на смену. Давай завтра, как высплюсь, на Камень махнем, как раньше?

— Давай. Звони, как продрыхнешься.

Рыж свернул за угол, постоял, потом не выдержал, вернулся к стройке, чертыхаясь, забрался повыше и, минутку постояв, прыгнул вниз.

Семь...

Прыгали с Камня, пока не устали. В детстве, напрыгавшись, они спорили о том, какие пиратские клады таят в себе полузатопленные ржавые корабли возле Камня. А сейчас — просто лежали и молчали, каждый о своем.

Отдых прервал чей-то истошный крик. Ленька приподнял голову, прикрывая глаза от солнца:

— Кажется, кто-то не выныривает из клопят. Вон там, где дебаркадер, показывают.

Оба, не сговариваясь, прыгнули с Камня. Мутная вода, тягучая тишина. Наконец задыхающийся Ленька увидел медленно поднимающуюся из воды девочку, будто вытолкнутую кем-то из глубины. Догрести до берега, перевернуть, надавить — это Ленька делал автоматически, он даже не знал, откуда все помнил, с каких уроков по гражданской обороне. На удивление быстро девочка порозовела, ее тяжело вырвало, она задышала сама.

“Скорая”, суета — только после этого Ленька вспомнил о Рыже. Тот как раз выходил из воды, потирая затылок и ворча:

— Вытолкнул чадо, а сам башкой звезданулся — еле выкарабкался из-под этих железяк.

— Ох уж эти твои “еле-еле”, — тихонько хохотнул Ленька, опять вспомнив вчерашний разговор.

В этот день больше не купались.

Восемь...

Кот стоял прямо посреди автострады, припав на, видимо, сломанную лапу, весь взъерошенный, лохматый, рыжий ровно той же рыжиной, что и сам Рыж.

Первую половину дороги Рыж перебежал без проблем, но вот когда перепрыгнул невысокий разделительный бортик, нагнулся к урчащему животному и взял двумя руками пушистое тельце — рядом взвизгнули тормоза, что-то сильно стукнуло в бок, рявкнуло и померкло.

Впрочем, рявканье тут же продолжилось, только уже из уст водителя слетевшей на обочину “девятки”. Тот не знал, ругаться или радоваться тому, что этот обалдуй с котом в руках валяется на гравии и улыбается.

Рыж встал, по-кошачьи передернувшись, отряхнул с себя мелкие камушки, не выпуская из рук мохнатого друга, и сказал:

— Да все нормально, командир, езжай и извини, сам видишь...

— Да ты в рубашке родился, идиот!

— Я знаю...

Кот выглядывал из полураспахнутой куртки Рыжа, поудобнее пристроив раненую лапу, и думал о том, как же он мог ошибиться. Ведь сначала коту показалось, что к нему бросился его сородич: от спасителя отчетливо пахло множеством жизней — такие вещи в возрасте кота определялись мгновенно. А теперь он чувствовал запах только одной, как у всех людей. Это было правильно, но все равно кота что-то смущало.

Впрочем, через некоторое время боль в лапе стала стихать, рыжий задремал, улыбаясь последней сонной мысли: его кошачьи оставшиеся восемь да одна хозяина, так напомнившего ему сородича, вот и получается полноценная девятижизненная единица. Чудно.

Версия для печати