Лариса МИЛЛЕР. “Накануне не знаю чего”. Стихи. “Континент”, 2008, № 135:* * *
И маленьких нас небеса окружали.
И было нам страшно, и губы дрожали,
Когда небесам задавали вопрос
О том, что нам день народившийся нес.
И губы дрожали, под ложечкой ныло,
А солнце в глаза нам безжалостно било,
И небо, которое было везде,
Качалось в текучей и талой воде.
Такая поэзия важна сейчас, среди прочего, и тем, что позволяет, оглядываясь, судить о происходящем, уже о произошедшем — о поэзии другой, той, что базарным безразличным языком — языком неразличимостей — выкрикивает себя на всех углах многомерного литературного пространства. Это выпевание verbum cordis, заговаривание и усыпление всего разрушительного, убаюкивание сердца (“Все светится вокруг. Да будет все светиться”.) — это “назначение” поэзии, забытое и забываемое, в поэзии Миллер живо, потому что является не речью, не языком, не голосом, а чем-то вроде дыхания, которого не слышно, но которое можно ощутить, приблизившись. “Современная”, “новая” и какая там еще литература, отрицающая прогрессистскую парадигму, однако непременно окружающая “современность” и “новизну” прогрессистской аурой, увязшая в историцизме, в сингулярностях, в игре, в эффектах и тому подобное, с этой поэзией не уживается — она перестала дышать, “современная литература”, а мертвое не слышит живого. Еще:
Из подборки Николая ДЕГТЯРЕВА в том же номере “Континента” мы можем видеть, что лучше нам говорить о поэтах, а не о поэзии, о навыке и, если угодно, “даре”, а не о традиции и мировоззрении. Молодой поэт, обладающий основными навыками письма, не беспомощный, так сказать, но утверждающий трюизм на трюизме — именно здесь и появляется “традиция” — где отсутствует все остальное: * * *
Все светится вокруг. Да будет все светиться.
На солнечном лугу воскресла медуница.
И я всему под стать должна сиять, наверно,
Хоть вроде нет причин и счастье эфемерно,
И возраст не такой, чтоб жить, расправив крылья.
Но изобилье птиц и света изобилье
Велит, забыв себя, лицо подставить свету,
Не помня, как давно пришла на землю эту.
Романтика принадлежит самому переживанию как его, переживания, своего рода рефлексия. Однако же романтизация образного ряда стиха как способ выговорить “истину чувства” автору совсем не удается — выходит уныло, тускло и некрасиво. В другом стихотворении подражание символистскому строю (“Из рам несорванных, из темных помещений…” — и вы вспоминаете, как в последний раз открывали том Малларме) не вызывает иного желания, как оградить г-на Дегтярева от помойки литературного института и оставить его вариться в собственном котле — иногда помогает. * * *
Просто так на качелях качаться,
Просто так до подъезда дойти,
И ни с кем уже не повстречаться
На знакомом и близком пути.
Просто так уходить спозаранку
В переулок, в метро, в переход,
Не выкручивать жизнь наизнанку
И не думать, что кто-нибудь ждет.
Просто так, без тоски и кошмара,
Посмотреть за ночное окно,
Где гуляет влюбленная пара,
Будто в сентиментальном кино.
Просто так, с ощущением рока,
Соглашаясь и вторя ему,
Говорить, что любая дорога
Обязательно канет во тьму.
В том же журнале стихи Надежды БОЛТЯНСКОЙ — необязательные (проснуться, выпить кофе, написать стихотворение… — такое, приблизительно, ощущение) и ломкие, как хворост. Стихотворения шумят и скрежещут, образность не раздражает, а цели нет, смысла нет. Сказать, что плохо — не скажешь, что хорошо — тоже. Наш век? Образчик:
Журнал “Волга-ХХI век” 2008, № 3-4 публикует стихи Елены ЗЕЙФЕРТ, главного редактора журнала “Дар слова”. Кажется, дар у главного редактора, скорее, шаманский — которого бегут и которым мучаются, продолжая, тем не менее, нести околесицу: * * *
Запах моря, обрывки растений,
Над антеннами солнце встает.
После ночи несложных решений —
Сухопутного ветра налет.
Гром победы, стрельба, канонада
Растворились в ночной глубине.
Я прошу, пощадите, не надо
Выжигать все песчинки на дне.
В пыльном городе, в душной постели
Оголтело встречаю рассвет.
Незаметно часы пролетели,
Только сна долгожданного нет.
Помимо этого камлания заячьей лапкой, имеется — редкий случай в нынешней поэзии — тематическое стихотворение о вещи, в простонародье называемой “кофе”. Стихотворение вызывает двойственные чувства: первые три строфы замечательно начинаются, но отвратительно заканчиваются (дар невелик!), а две последние вообще никуда не годятся: * * *
Заусенцем быть у ногтя Господа
или бомжа — огромная разница…
Но всё исчезает при крике “SOS”. Вода
втекает в уши. И большие суда
замедлят жизненный кросс, когда
нет второго дыханья, а в венах — плазмица!
Время закупорено в бутыль
настоящего — то ли для вящего
спокойствия, то ль из каприза-маразмица.
<…>
Упаковка, почившая в любови Бога… Это ж надо… И правда, маразмица. <…>
Мы кофе выпьем, и тогда почит
В любови Бога эта упаковка,
Чьё содержимое слегка горчит
Полынью наших дней. Плутовка-
Судьба нам подготовит горечь дней
И не вручит уже десертной ложки,
Чтоб черпать боль пригоршнями полней,
Когда на сердце одичают кошки.
Тему главных редакторов в журнале “Волга-XXI век” продолжает Евгений СТЕПАНОВ. “Я тоже молодой поэт <…> я сам ничего не умею” — сам о себе свидетельствует Е. Степанов, полагая, что этого достаточно, чтобы отбить у читателя всякую охоту к критике, а равно и осмеянию. Ложная скромность, вся правда состоит в том, что Е. Степанов суть
Автор, понимаю я, хотел сказать, что он имеет отношение к поэзии. Другой вопрос, имеет ли к ней отношение выше цитированное “стихотворение”, или, к примеру, вот это: главный редактор издательства и нескольких журналов
член редколлегий разных изданий
автор предисловий к публикациям молодых авторов
президент литературного фестиваля
я все время торчу в президиумах
важно хмурю брови и надуваю щеки
говорю правильные речи
молодые поэты меня слушают
<…>
Собственно журнал Евгения Степанова “Дети Ра” в № 5-2008 предлагает нам стихи Николая БОКОВА “В неведомом голубом пространстве”: <…>
в берлине другая картина
анечка считает что в берлине наступила цивилизация пингвинов
пингвины сидят в конторах в одинаковых костюмах
спят с лучшими человекообразными женщинами
едят живую рыбу и суши
земные мужчины прислуживают пингвинам и восхищаются ими
когда они играют в биллиард или боулинг
пингвины тоже довольны жизнью
однако сильнее всех пекинская цивилизация
там захватили власть люди-муравьи
муравейники растут быстрее чем монолитные московские дома
дети людей-муравьев больше похожи на муравьев чем на людей
муравьиные гены сильнее
люди-муравьи захватывают все новые и новые территории
и о-о-о-чень довольны жизнью
<…>
* * *Понимаю, что автору было бы приятно услышать, что это почти “Майтхуна” Паса, что очевидно влияние Батая и Джона Донна, что это “Тропик Козерога” и Абу-ль-Аля аль-Маарри в одном флаконе, что рядом с таким поэтом птичка Лесбии должна тотчас же поперхнуться зернышком, но я скажу точнее — это просто пошло, уважаемый. Особенная благодарность за последние две строчки (еще одна “приятность” — прямо завершение “Логико-философского трактата” Витгенштейна) — уволили от “заполночных” красот. Красота ее рта казалась необыкновенной
Тонкая линия верхней губы изогнутая луком усмешки
Приоткрытая нижняя обнажала жемчужную кукурузу зубов
Подбородок вызывал в памяти образ лебедя
Округлый тупой кончик носа изливал вожделение
Наполняя им взгляд слух и даже потели ладони
Немного беспокоила форма узости лба но к счастью
Ресницы полностью пленяли вниманье
И еще эти брови казавшиеся крыльями ласточки
Возносили предвкушение к далекому небу
А потом сладость косточек ключиц
Стекавшая к полушариям Магдебурга
Снабженным розовыми бутонами изнеможения
И наконец прерывая становящееся тягостным ожидание
Мужская рука поглаживала осторожно бедра
Проникая в пространство горячей тьмы между ними
Достигая вздрогнувшего шершавого углубления
Производя пожатием вздох и трепет
Нет нельзя вслух говорить о том
Что происходило с нами далеко заполночь
Соблюдая профессиональную гордость библиографа, привожу еще пару-тройку текстов из журнала “Дети Ра”.
После всей этой мерзости, в качестве разрядки: “Новый Мир” 2008, №4, Светлана КЕКОВА, “Шелкопряды языка”: Кристина ЗЕЙТУНЯН-БЕЛОУС:
* * *
Его кормили
звездной кашей.
Душа стала
темнее ночи.
Андрей ЛЕБЕДЕВ:
* * *
жила-была
бабушка
у серого
козлика
в пятницу во второй половине дня
на кладбище можно встретить кузнецовых
трещат дрова
сгорает кладбищенский сор
звучит комариная музыка
полное блюдце для птиц
аккуратно покрашенный столик
левша у блохи
охотник у пса
* * *
Есть два дерева — лавр и секвойя,
чья листва зелена и суха.
Есть три времени — время покоя,
время памяти, время греха.
Ветви ивы висят, словно плети,
лед стеклянным звенит бубенцом.
Существуют три встречи на свете —
с мужем, сыном и блудным отцом.
А четвертая смертной стрелою
в камень бьет, на котором стоим,
и уводит от Дафниса Хлою,
и сшивает стальною иглою
душу старости с детством твоим.
И одинокий и трогательный мастер из Екатеринбурга — Юрий КАЗАРИН:* * *
На читку воздуха едва ли
мне хватит этих смертных уст:
откроешь фолиант рояля —
он пыльной музыкою пуст.
Он как раскрытое жилище,
чердак, где плакала метла,
как снегопад и пепелище,
не выгоревшее дотла.
Как дом, не купленный в деревне,
где ночью рвутся провода
с душой, готовой к перемене
не мест, а места навсегда.
Владимир ТИТОВ
