* * *

Как вовремя
нам отключили свет!
от благ цивилизации спасённые,
увидим мы,
что за окошком снег…
В конце апреля
снова чистый снег…
Вот так дела
чудные,
заоконные!

И наша кошка
во дворе одна,
через забор
и дальше, мимо тополя,
прихрамывая,
всё туда же топает…
Так на снегу отчётливо видна.
И реет хвост…
Весна, весна!.. Ну вот,
а говорили,
что не доживёт.

 
* * *

…вот мы с ним притулились
в троллейбусе,
насквозь промерзшем,
говоря о каких-то
забытых новеллах
английских.

Продышал он окошечко
крошечное…
и спокойно
проследив за огнями,
сказал, совершенно некстати:

“Я же место купил для себя
возле мамы,
на Пушкинском…
Правда!
Три и семьдесят пять —
такая, представь себе, мерка…
Кто-то ж высчитал, а?
Три и семьдесят пять —
человеку.
Но, теперь уже точно
с мамою
буду рядом”.
И — “Твоя, — говорит, — остановка!”

И взглянул так по-детски счастливо,
по-детски прозрачно,
будто в честь Рождества
до полуночи свет
разрешили оставить.

Ну, конечно, конечно,
моя остановка…
Ну, конечно,
из такой пустоты необъятной,
вселенской,
три и семьдесят пять
можно выкроить для человека!

Ну конечно,
во тьме леденящей,
кромешной,
возле мамочки
всё же немного светлей.

 
* * *
           М. Цветаевой

Не вернуть
     под корень стёртого
               карандаша.
И ничьей
      под корень срубленной
               судьбы
не восстановить…
          прости, душа!
За горбы,
      за вёрсты,
           за столбы.

Отцвела
      нетронутая
               бузина.
Лепрозорий пуст,
          что твой Париж.
Из него Россия
          не видна.
И в чём она — свобода,
           в чём — цена…
Бузина!
      Не знаешь, а кровишь…

 
* * *

Бабочка —
      розовое баловство,
столба
объявшая естество,
кружится —
      гладок…
           и вдруг — шершав…
восходит в небо
           от горьких трав.

Горячей
      сбросит её волной.
А Бог с тобою
           и Бог со мной!
В соединении разных длин
хотя бы этот момент —
                един.

 
 
Последний день лета

Ничего, что я с тобою
говорю, как бы во сне?
Всё, что скрою, всё, что с кровью,
в жарком лиственном досье

подожди… Предъявит осень,
пересмотрит и сожжёт.
Ей-то что летящих оземь
наших тайн круговорот.

И скривит улыбкой губы,
губы, ждущие зимы,
первой изморозью грубы,
вопросительно немы.

Только мы держать ответа
не умеем до сих пор,
и вердиктом лазарета
зимний кажется простор.


* * *

Я не очень-то нынче жирую —
поселился в печи паучок.
Он закрыл мой обед на крючок,
на вязальную спицу живую.
И сверчок зазнобил в глубине
рассыхающейся древесины
дома, где было невыносимо
до рассвета сидеть в тишине.
Боковая какая-то жизнь…
А другая-то что, — центровая?!
…Переулками — грохот трамвая…
И за поручень…
          только держись.

 
* * *
Однокрылая бабочка — дверь —
трепетала в потоке
сотен рук, будто билась под током,
а другая, в соседнем дворе,
точно так же рвалась над порогом —
однокрылая бабочка — дверь.
Половинки на разных осях
отмахав, отскрипев полукругом,
сквозь толпу замечали друг друга
и теряли опять, голося.
А во сне улетали вдвоём
тихо-тихо поющие двери
и в каком-то заброшенном сквере
открывали невидимый дом.
Выше — окна успели зажечь
те, кто ждал и дождался кого-то…
…а всего-то и надо, всего-то…
опустевшую ночь
           пересечь.

 
* * *
Спичкою — чирк!
Потрясён коробок.
Тонких лучинок
сухой говорок.
Что ж ты “за так”
только душу растряс!
Был березняк,
были тополь и вяз.
Остановилось
течение смол,
задран, ободран
зелёный подол.

И — штабельком —
голова к голове…
          Эй!
            Угости огоньком!
Слышишь?
      Это тебе.

 
* * *
А в последнюю ночь
          приходит она, печаль.
И одна рука у неё пуста,
          а в другой — печать
запечатывать прошлое
          в серый простой конверт,
где всего-то брошено —
          “Радость моя, привет!”

А, быть может, свидимся?
      Прочен ли тот сургуч…
А, быть может, спишемся?
      Вечно ли на бегу…

Но одна рука
          недаром совсем пуста —
ни обратного адреса…
          ни листа…

 
* * *
Под топот каурых, гнедых, вороных
замедленным солнечным диском под дых
ударена степь, опрокинута в пыль,
и небо оранжево ржавит ковыль.

И небо, и степь под присмотром орла,
тропа, что коней к водопою вела
в закатном чаду раскалённых, как медь,
солёных от пота, уставших лететь.

И с ходу разбит водомерный покой…
Копыта, копыта и шеи дугой,
и мокрые гривы, дугою летя,
достанут туда, где начало дождя.

Начало дождя над степным сушняком…
Тропа поперхнулась полынным дымком.
Горячие звёзды горячих коней
восходят над степью и тают над ней…

 
Дом у дождя

Детства двор,
а верней — задворки
в мокрой листве
до пятого.
С первого
незаметно кромки
в сонме дождя
невнятного.

В сон мне…
Виниловая пластинка —
ночь
в царапинах улиц.
Сорванный голос…
Твоя былинка
деревом обернулась.

Вот она,
плещущая зелёным,
старых домов причина,
чтобы вернулось
опять — зелёным
то, что теперь —
лучина.

Не разобрать
слова…
И не надо.
Голос винила
хрустнул.
Где-то на пятом,
опять на пятом,
корочкою арбузной.

 
* * *
Я только подумала: “Слишком
                     тепло…”
И тут же дождя ледяное стило
стирает границы предметов.

Теряются мокрые листья в саду,
и я, растерявшись, обратно иду
по-летнему тонко одета.

Шафраны ещё по привычке ярки,
оранжево крепкие, как позвонки
сквозь тело тепла проступают.

И тает тепло, — ты о нём не тужи,
и дождь, на лету замерзая, кружит,
и падает он, и не тает.

А разве бывает, чтоб слишком тепло?
Пригреешься только – пургой замело…
Последними — эти шафраны.

И перемещается лето туда,
где южные скалы утюжит вода…
Но как же внезапно и рано!