Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2018, 1

Избранная лирика 1970 — 1981

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Дети Ра'. № 1 (159), 2018. Бахыт Кенжеев.

 

Бахыт Кенжеев — поэт. Родился в 1950 году в Чимкенте, с трёх лет жил в Москве. Отец был учителем английского языка, мать библиотекарем. Закончил химический факультет МГУ. Дебютировал как поэт в коллективном сборнике «Ленинские горы: Стихи поэтов МГУ» (М., 1977). В юности публиковался в периодической печати, однако первая книга его стихов вышла в Америке, в 1984-м году. В начале семидесятых Кенжеев становится одним из учредителей поэтической группы «Московское время» (вместе с Алексеем Цветковым, Александром Сопровским, Сергеем Гандлевским). В 1982 году поэт эмигрирует в Канаду, в 2008-м переезжает в Нью Йорк. Автор многих поэтических сборников, лауреат престижных литературных премий. Член Русского ПЕН-клуба. Публиковался в переводах на казахский, английский, французский, немецкий, испанский, голландский, итальянский, украинский, китайский и шведский языки. Живет в Нью-Йорке и Москве.

 

 
* * *

Когда приходят холода,
голубоватой глыбой льда
на солнце призрачном сверкая,
когда бесплодна и тверда
земля, вчера еще — сырая,
когда деревья спят в строю,
кричит взъерошенная птица —
я города не узнаю,
и светлый снег
на жизнь мою
спокойной тяжестью ложится…

1972



* * *

А. Цветкову

Ты медленно перчишь пельмени
в столовой и медленно ешь.
Они что в Москве, что в Тюмени,
и где он, желанный рубеж?
Скажи мне, работник печати,
сумел ты составить вполне
систему правдивых понятий
о нашей счастливой стране?
Умеешь ли в сердце поэта
вобрать пятилетки размах?
Умеешь ли выразить это
в добротных сибирских стихах?
Мне грустно — за эти три года
я чувствовать рядом привык
огонь твоей горькой свободы,
похмельный ее черновик.
Пиши мне — напутствия кратки.
Господь да пребудет с тобой,
играющим в прятки с судьбой
под запах отечества сладкий…

1973



* * *

В эту ночь выпал снег. Отчего-то
не сумел я заснуть допоздна.
Сел за стол, взял тетрадь — но работа
все не ладилась, и тишина,
словно снег одинокий, лежала,
растворяясь в метельном огне,
и при свете ночного пожара
я прислушивался к тишине.
Я узнал в полумраке бескровном
сердца бедного клекот сухой.
Ты дремала, дыханьем неровным
нарушая полночный покой.
Губы нежные полураскрыты,
лоб горячий, и волосы сбитые,
и внезапные стоны во сне —
ты, казалось, просила защиты,
всей душой обращаясь ко мне.
Стены белые. Запах известки.
Было все, ничего не сбылось.
Зимний воздух, соленый и жесткий,
на глазах промерзает насквозь.
Свет очей — что мне дорого, кроме
разделенного мглистого дня,
чем я буду в покинутом доме,
что я вспомню в предсмертной истоме,
если ты оставляешь меня?
В эту ночь выпал снег. В полшестого
я закончил земные дела.
Тяжело за окошком лиловым
шевелилась беззвучная мгла.
Чуть дрожала небесная сфера,
прекратилось дыхание ветра,
в Вифлееме погасла звезда —
и нелегкая, страшная вера
охватила мне сердце тогда…

1973



* * *

Этот шелковый воздух непрочен,
Так и рвется он над головой,
Когда в темном спокойствии ночи
В
озникает разряд грозовой.
И в заоблачном грузном величье
Безнадежно теряется взгляд,
И сердца разрываются птичьи,
И деревья по струнке стоят.
И в каком-то единственном слове,
Что в сознанье не отражено,
Роковое спокойствие крови
Н
аконец разрешиться должно…

1974



* * *

Лай собачий, сухая трава,
одинаковы горы и годы,
солон сыр, а лепешка черства —
что еще на душе скотовода?
На рассвете библейских времен,
среди общего хлада и глада
на альпийское пастбище он
выгоняет покорное стадо.
Горный воздух врезается в грудь,
сбились овцы в дрожащую кучу
и молчат, и боятся взглянуть
на бесплодную снежную кручу.
Лишь одна из голодной орды
к темной луже подходит напиться,
и мутит отраженье звезды,
по воде ударяя копытцем
С
пи, под голову плащ подстелив,
ни романтики тут, ни загадки,
только труд да несложный мотив,
две-три ноты в нестройном порядке.
Камня времени не подыму,
не присяду к костру твоему
отломить несоленого хлеба —
отживу, ничего не пойму,
потеряю и землю, и небо
Н
адвигается осень — а год
отличился зимой несуровой,
овцы дали хороший приплод,
и мальчишка родился здоровый…

1974



* * *

Прошло, померкло, отгорело,
нет ни позора, ни вины.
Все, подлежавшие расстрелу,
убиты и погребены.
И только ветер, сдвинув брови,
стучит в квартиры до утра,
где спят лакейских предисловий
испытанные мастера.
А мне-то, грешному, все яма
мерещится в гнилой тайге,
где тлеют кости Мандельштама
с фанерной биркой на ноге.

1974



* * *

Декабрь. У мусорного бака
стоит бездомная собака.
Глаза слезятся, хвост дрожит —
она отстрелу подлежит.
Топорщит перышки синица,
подскакивает тяжело,
и все настойчивей стучится
в мое замерзшее стекло.
И мне бы стукнуть в дверь какую,
поставить водки для гостей,
зачем я чертиков рисую
в тетрадке клетчатой своей?
Уж лучше, чем марать бумагу
(а я все мрачное пишу),
впущу несчастную дворнягу,
синице хлеба накрошу…



* * *

Настанет час — художник важный
сотрет унылый карандаш,
покроет акварелью влажной
щемящий городской пейзаж.
И будут мысли так легки,
сухи, просторны, словно лето,
а сколько звездной шелухи
набьется в волосы поэта!
Родятся новые ветра,
грустнее станет и свободней…
Метель, метель, моя сестра —
летит на город новогодний…

1974



ПАЛЕОНТОЛОГИЯ

Ледники еще далеко,
Светит месяц восходящий
Апельсинового цвета
Н
а безлюдную планету,
На глубокие болота,
На бесформенные чащи.
Зелень мглистая, сырая
Тяжко дышит вечерами,
Динозавры, вымирая,
Грустно машут головами.
А за рощей, за болотом
Птеродактилю не спится.
Дай-ка выйдем на охоту
и поймаем эту птицу!
Это зверь ужасно редкий,
Он умеет громко каркать,
Он достоин лучшей клетки
В
самом лучшем зоопарке!
Долог срок эксперимента,
Зоопарки строить рано.
Где-то, очень незаметно,
Происходит обезьяна,
Происходят обезьяны,
Это держится в секрете,
Все предметы безымянны,
Ни души на белом свете…

1971



* * *

Я ничего не знаю наперед,
и только мелко вздрагивает губы,
когда февраль печаль сырую льет
на городские плоскости и кубы.
Еще кичимся молодостью мы,
еще хохочем по ночным трамваям,
и в шепотке юродивой зимы
своей судьбы еще не различаем.
Мне хорошо — я все-таки могу,
склонившись в небо с лестничной площадки,
помочь тебе, мышонок на снегу,
поднять тебя, согреть тебя в перчатке.
Но плачешь ты — и жизнь вдвойне страшна,
дымится ночь, лед схватывает руку,
и медленно ступает тишина
сквозь Петербург, похожий на разлуку…

1975



* * *

Хорошо в лесу влюбленном,
где листва еще легка,
и пологим небосклоном
проплывают облака —
верно, с тем и улетали,
чтоб избавить от печали,
чтобы в травах по пути
мать-и-мачехе цвести…
Лес шумит, но было б тихо,
если б не был майский склон
возле станции Барвиха
черной стаей населен.
Все ты высчитал и взвесил,
но одна загвоздка — в том,
что по-прежнему невесел
хрип вороний под дождем.
В светлых соснах мгла густая
в воздух пасмурный взвилась
и кричит, перелетая,
тенью на землю ложась
К
ак там сказано в балладе?
Nevermore — и боль в виске.
Не кричите, Бога ради,
на английском языке…

1975



* * *

Бегут размеренные дни
внутри назначенного круга,
расшатанные шестерни
стучат, ломаясь друг о друга,
и в стороны разносит нас
К
ак удержать тебя, родная,
еще на день, еще на час,
еще мгновение — не знаю…
Устал, и хочется зимы,
бревенчатого дома, печки
натопленной, и чтобы мы
вдвоем, и допоздна — при свечке,
пусть снег густой, и пусть под ним
прогнутся елочные лапы,
пусть рвется в небо влажный дым,
шуршит огонь, глухой и слабый
И
сочинял бы я стихи
о том, что небо голубое,
что много славной чепухи
нам полагается с тобою,
что надо за водой с утра
идти на мерзлую колонку,
и что она о край ведра
стучит рассыпчато и звонко…

1975



* * *

Вот человек в своей каморке,
он держит сердце на весу
и убивает ради шкурки
оленя, волка и лису.
Зачем же мы себя калечим
под бременем земных забот?
На тараканьих лапках вечер
по небу серому ползет.
Вот человек в своей печали,
он плачет, ничего не ест,
и черной кровью отвечает
на тихие вопросы звезд.
Он из земли и камня вынут,
в чужое небо опрокинут,
летит себе сухим листком
и не нуждается ни в ком.
Вечерний свет, моя отрада!
Он скоро ляжет чуть живой
иными красками заката
на щеки куклы восковой.
Он соберет дела и вещи,
очистит место на земле,
волной по озеру заплещет,
очнется веткой на столе…

1976



* * *

я знаю плохого поэта
(о сумерки, час соловья!)
он часто сидит на крылечке
и водку холодную пьет
он книгу чужую читает
с завистливым бледным лицом
и водку в немытом стакане
закусывает огурцом
наутро опухший и страшный

он водку холодную пьет
и голосом жизни вчерашней
похмельную песню поет
а днем разговоров не слышит
уходит лежать в лопухи
сиреневой веточкой дышит
и пишет плохие стихи.

1976



* * *

Музыкальная пауза длится
двести лет — и кончается вдруг
синеглазою птицей свободы,
разрывающей круг тишины.
И становятся ночи короче,
и вишневая флейта поет,
и кончаются белые ночи,
и звезда над закатом встает.
Что нам выбрать с тобою на счастье,
чтобы смерть отобрать не смогла —
то ли медную цепь на запястье,
то ли перышко сердца-щегла?
Славно жили, а все-таки мало,
под дождем, да под ветром с Невы —
мне бы в прошлое прыгнуть с причала,
августовской хлебнуть синевы...
Помяни же меня в разговоре
и в молитве своей вспомяни.
Корабли растворяются в море,
и на острове гаснут огни.
Но останется все, что поймали
на лету, у ночного моста —
светлым вздохом... а время печали —
только лишней морщинкой у рта...

1975



Версия для печати