Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2017, 3

Сквозь атмосферные слои

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Дети Ра'. № 3 (149), 2017. Сергей Арутюнов.

 

Сергей Арутюнов — поэт, прозаик, критик, публицист. Родился в 1972 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар Т. А. Бек и С. И. Чупринина). Печатался в журналах «Дружба народов», «Дети Ра», «Зинзивер», «Футурум АРТ», «Знамя», «Вопросы литературы», газете «Вечерняя Москва» и других изданиях. Автор многих книг.

 

 
* * *
 
I.

Как отдаленному потомку
Невнятен пращура посыл,
Сопротивляться ли потоку,
Который стольких за борт смыл,

Неясен день, и сер, и скуден,
И суетлив, и беготлив,
Как в днища тонущих посудин
В
отще вбегающий отлив.

И мне воскреснуть не мешало б,
Восстав таким, как искони,
Забыв об источеньи жалоб
С
квозь атмосферные слои.

Понесся б, словно на ледянке,
Ни помня ни добра, ни зла,
Когда б струя подъемной тяги
Меня за облако несла.



II.

От холодов почти болея,
На крайности почти готов,
Я слышал, как трещат поленья,
Коричневеет едкий торф,

О, безначалье бедуина,
Водораздельные поля,
Судьба, что гибель притаила
И
покаяний на полдня!

Я не искал себе подобных
Н
а свете шумном и пустом,
Когда дразнил меня подонок,
Сокрывшись под земным пластом,

Поскольку в мире сытоватом,
Нуждой прикованным к белку,
Господь являлся с автоматом,
Отстреливаясь на бегу.



* * *

И даже память не ответчица,
Как можно было так преступно
И
ного не иметь Отечества,
Чем вогнутая спинка стула,
Но вот оно, одно-единственно,
И в сумасшествии безмолвном
Я отвечаю, что есть истина,
Годичным взятая измором:

Звенят январскими поддонами,
Ярятся цветом побежалым
И
женщины мужеподобные,
И дни, спаленные пожаром.
И что-то там внутри колотится,
И пастырем глаголет овцам
П
ризнать, что их вода колодезна,
Хоть пахнет вовсе не колодцем.

Какой колодец? Это скважина,
Где посреди — распятый парень,
И кровь его сгорает заживо
П
о тысяче судеб за баррель.
И для чудес довольно шекеля,
Когда на хладокомбинате
Ф
иксируется нарушение
И назначается пенальти.



* * *

Глумится ли век-подросток,
Народы ль идут на слом,
От окислов купоросных
Н
е скрыться в краю лесном.
А, знаешь ли, что… налей мне,
И прямо сейчас — налей,
О, вечное обнуленье
Колеблющихся нулей.

Где ветер прошел, сифоня,
С асфальта содрав плевки,
Осталось одно сегодня,
Грядущему вопреки.
Котлом, что с рожденья булькал,
Расплавлены города,
И треснувший кафрский буйвол,
И глина его пруда.

Я помню твои конвои,
Драккарных собак и вшей,
Простреленного каноэ
Дымящуюся мишень,
Но, видя шальную шоблу,
Колчана не отомкну,
Не из-за гнилого шоу,
Но именно потому.



* * *

Вот и кончена гребля,
И, пожалуй, не гробь
Н
а убитое время
Барабанную дробь.
Что ты сжался, сучонок,
Лишь в мечтах и широк,
Волны ниток сученых
Н
е распутавший впрок?

Видишь, знаки солярны,
И бегут от борта
Золотые Саяны,
Голубая Орда.
Ни надрывной эклоги
И
ни струй в потолки —
Ледяные обломки,
Тишина в полтайги,

Где одни азиаты,
Даже пена стремнин —
Чешуинка сим-карты
Да вираж ястребин,
Чья житейская сметка
Не спасет ни фига
От летейского снега
И второго витка.



* * *

Пока погодник сипловатый
Г
адает, кем плевок оттерт,
И щиплет воздух стекловатой,
И бесконечный снег идет,

Атлантику сотрясший брексит
Украдкой чертит коловрат,
И вновь чумной свободой грезит,
Затеплив огоньки лампад,

И щурясь, будто на томограф,
Прощупывающий по швам,
Зима висит, как меч дамоклов,
От шлака отделяя шлам,

Но чтобы мгла над миром висла
И воля вольная спала,
И мужества, и героизма
Понадобится им сполна.



* * *

Тимуру Ишбулдину

Я давно запретил объяснять себе, как
О
тходить от потерь, пребывать в столбняках,

После войн мировых и до войн мировых,
Между сталиных, молотовых и громык,

Над метелицей лисьей, что елки кадрит,
Выступает из хаоса хаос-гибрид,

И от поступи темной прогнозных тирад —
За зимою зима, за терактом теракт.

Что молчишь, Уренгой? Объяснись, Усть-Илим,
Для чего мы одни против мира стоим,

Что за воля нас вынесла сквозь племена,
Что за правда дана нам, и есть ли она,

Отчего в пустоту провисает строфа —
Мы сдаем острова, не сдаем острова?

И, финальна, как всякий эрзац-аргумент,
Ослепительна роспись крылатых ракет,

Будто к нам и счета, и стандарты двойны
О
т войны до войны, от войны до войны.



БЕССОННОЕ

Бессмысленны и хмель, и солод,
Когда сухой, как блеск лопат,
Окаменелостью изогнут
Крепленых зим епископат.

От неизбежности дурея,
Почти согласна вертикаль
Н
е исключать венца творенья
Из диспозиций на декабрь,

И, откликом на радость птичью,
Поставленную в авангард,
В края, ломящиеся дичью,
Уходит сумрак наугад,

И с неким помышленьем смутным
Протягивая параллель,
Судьбой скрипят, как ветер судном,
Держа к восходу поровней.

Отрыв — и тысячами радуг
Седую пойму истрепав
Клочок зари, лучист и краток,
Раскатывается стремглав,

И снег лежит, вконец оглохнув
О
т грохота небесных фронд,
И блещет чешуей балконов
Ободранный жилищный фонд.



* * *

Скакать в ночи, как долбаный баскак,
Блюсти бюджет, вести статьи расходов,
Томиться на работах, в отпусках,
От выпивок и слез едва просохнув...

Конец еще не скоро, но уже
В
кустах синица горло надрывала,
И проступает в городе-бомже
Примерное обличье натурала.

Благая, словно писчий канцтовар,
Бредет судьба дремучими лесами,
И кто бы от нее ни отставал,
В зазимках — то же пенье и плясанье.


Погоня? Но кому я нужен в ней,
Среди надменных звезд непостижимых,
Чей зыбкий луч и то в сто раз живей,
Чем радужные мандалы снежинок?



* * *

Казались абстрактными буквы присяг:
Уж лучше плененье,
Чем эта земля, на которой врастяг,
Сугробов бледнее,
Пытавшиеся пробежать напрямик,
Убившись об угол,
Лежат и завгар, и монтер, и грибник,
И сборщица кукол.

О, русское поле, кто лучше тебя
О
т бренности прячет
Летящие по ветру дни жития,
Чей благовест рябчат?
Навечно, доколе не выцветет мгла,
Не ссохнется дойка.
Стоишь, по десяткам считая тела,
И думаешь только —

С души этот грех никогда не сниму,
Не дастся уколам,
Уж лучше бы сам ты лежал на снегу,
Разорванным, голым
Н
о сдался ли пчелам в разгар посевной
Раздавленный трутень,
И днесь потрясание тверди земной,
И грохот орудий?



1990-е

Заиндевевшим, словно зомби,
Я пил с какими-то тенями
О
т братства в первозданной злобе
Себя ничем не отделяя,

Как в модернистском эпизоде,
Растянутом и мутном кадре,
Я долго шел через безводье
Под жизнерадостное кантри.

Я шел, как будто за три моря,
От становищ, где, оголтела,
Шлифуя зеркало кривое,
Страна неслась и богатела.

И зная, что собой торгую,
Я цвел, как рана оспяная,
Одну чужбину на другую
С
менить никак не поспевая.



* * *

Так и вижу, как в дыме саманном
И
счезает куда-то змея,
И вприпрыжку за ней по завалам
Те ребята идут без меня.

Почему я не там? Потому что
В
города наигрался, когда
Откликалась Алупке Алушта
И Акмолинску Караганда.

И ни там, и ни здесь — отчего так
П
риключилось, что в годы свои
Ни гангрен я не знал, ни чахоток,
Будто в ребрах ромашки цвели?

Оттого ль, что на этом ковчеге
И
седок я, и пара гнедых,
И сержантская ругань в учебке,
И салажий голодный кадык,

Оттого и не здесь, и не там я,
Что, охотничьи байки травя,
Избегающие нагнетанья,
Затихают шаги патруля.



* * *

Я думал, что разумом двинусь,
Ходя по дорогам и без,
Где время безумное длилось,
Календы шлифуя о плебс,

И мучила корень приставка,
И, будто природу клеймя,
Угрюмые галки Рейхстага
С
летались на башни Кремля.

И дерзостным этим пичужкам,
Галдящим про скорый Содом,
Я был оглушительно чуждым,
Невнятно мычащим скотом,

И, помня о долге сыновнем
Словами шестого псалма,
Что бойко свистит козодоем
И
медленно сводит с ума,

Гудками грозясь надорваться
В смятенье путей подъездных,
Вертелась какая-то фраза,
Раздвоенная, как язык.

И так же поодаль, как подле,
Кустами шепталась толпа.
…Весенняя слабость, не боле…
…Что по лбу, что в лоб ото лба…



* * *

Резали лук, назначали свиданье,
Куксились, грезили о сватовстве
П
ели синицы, снега оседали,
Сладостный март приближался к Москве,

Мебелью шаркали, переезжая,
Деньги копили, рожали детей,
Тех, что дружить не умели с вещами,
И по тарелке гоняли тефтель,

В монастырях размышляли о схиме,
Тощую пясть подставляли ветрам,
Только меня уже не было с ними,
Только меня уже не было там.

Осенью поздней сослужена тризна,
Медленно клонится к земле,
Ибо я знаю — и ныне и присно
Н
е изменить мне теченье сие.



* * *

Не мотыльки ли нам судьбы наткут
Пляской в торшере?
Здесь вам не там, и поэтому тут
Г
рянет вторженье.

Хочется кровушки? На-ка хлебни.
Похрен героям.
Встали-попрыгали, снова легли,
Сдохнем — не дрогнем.

Ждем лишь, когда, тишину расколов,
Рявкнет зевота,
Где до границы — пара столбов,
Пара, всего-то.


Где на разбитом окне резеда,
Прах атавизма,
Местная сеть, что ловила всегда,
Насмерть подвисла

Заняты точки, стынут взвода,
Дизели стонут.
Дастся недешево та высота:
Вены иссохнут.

Выгнись же, небо, свинцовой дугой
В
пьяном дебоше.
Вот они — слева пятнадцать, огонь!
Господи Боже.



Версия для печати