Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2017, 12

Между собакой и зверем

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Дети Ра'. № 12 (158), 2017. Александр Вепрёв.

 

Александр Вепрёв — поэт. Родился в Кирове в 1960 году. Служил в авиации Черноморского флота в Крыму. Окончил Вятское художественное училище им. А. А. Рылова. Член редколлегии журнала «Луч» (Ижевск). Публиковался в журналах «Дети Ра», «Нева», «Зинзивер», «Юность», «Журнал ПОэтов» и др. Автор многих книг стихов. Член Союза писателей России, Союза писателей XXI века. Живет и работает в Ижевске и Сочи.

 

 
БЕЛОЕ ОБЛАКО

Все хочу написать стихотворение об отце,
да все время откладываю
А
дело вот в чем, когда я был маленьким,
отец однажды сказал, что купит мне
«Железную дорогу».
Это такая детская игрушка:
на полу раскладывается игрушечная железная дорога
со станциями и домиками, а по дороге кругами
бегает маленький электровозик...
Жили мы тесно, в комнатке четыре на четыре.
Помню огромный, под орех, двухстворчатый шифоньер,
на боковой стенке которого была приклеена газета
с портретом Гагарина. У окна стоял такой же светлый сервант,
заполненный посудой, рядом с ним родительский диван,
затем моя кроватка, а посередине комнаты возвышался
круглый стол. Телевизора у нас не было...
И когда мать спросила отца,
куда он эту дорогу собирается разложить,
отец сказал, что под столом: больше некуда.
— Но под столом у мальчика чемодан с игрушками, —
резюмировала мать.
Мой чемодан и вправду был большим, похожим на сундук,
где кроме игрушек хранился старинный амбарный ключ,
который я нашел в деревне, когда гостил
у бабушки с дедушкой, и всякие безделушки
от самокатных подшипников, до пластмассовых пробок...
Больше от родителей я никогда не слышал
про железную дорогу,
да и они, похоже, забыли про нее...
На протяжении всей жизни я периодически вспоминал
тот разговор и в душе был счастлив,
что отец хотел купить мне дорогую игрушку.
Вспоминал, даже когда мои родители развелись
и мать увезла
меня в другой город,
потому что теперь для меня это было
больше чем воспоминание...
Иногда мне казалось, что отец был рядом.
Вот он стоит у окна, курит папиросу,
смотрит за окно, словно размышляет о том,
когда мы пойдем покупать нашу «Железную дорогу»,
или думает, где лучше расположить ее.
Вот ранним утром он ведет меня в детский сад,
напевая на ходу известную песенку,
видимо, для того, чтобы нам было идти веселее,
песенку, которую мы всей семьей
однажды услышали в кинотеатре
на вечернем сеансе
П
рошло много лет.
Отец умер, за ним ушла моя мать...
Я уехал жить в южный город.
Снял у старика-армянина однокомнатную квартиру,
возле набережной открыл свое маленькое предприятие
по продаже солнцезащитных очков: на юге солнца много,
и глаза необходимо защищать от него.
Но, как говорят жители Кавказа,
глаза от солнца не спрячешь, а от людей и подавно.
На второй летний сезон купил в рассрочку квартиру
с видом на море.
Дом стоит на горе…
Я часто сижу
на балконе
и любуюсь субтропическим пейзажем,
небом и огромными белыми облаками.
Внизу стоят крохотные домики,
по склону горы спускается лиственный дикорастущий лес,
а ближе к морю располагается железная дорога,
по которой ежедневно — и не раз — бегает маленький
электровоз. Иногда он гудит,
будто пытается сказать о чем-то важном,
а его маленькие вагончики — под перестук колес —
забавно покачиваются из стороны в сторону…

Мне кажется
, что отец сдержал свое обещание.
И они вместе с матерью смотрят на меня
с белого облака.



«КАР-Р!..»

«Куда ж нам плыть?»
                   А. С. Пушкин

 

1

На письменном столе лежат, покрыв
столешницу стола, листы бумаги:
эскизы и наброски… На полу
листы лежат, на тумбе, на диване.
Листы, как снег, как память о былом,
как будто слепки дней моих ушедших, —
разбросаны, лежат в моем дому,
пылятся под столом и под диваном,
на стопке книг, на полке у окна,
точней — на подоконнике оконном...
Окно выходит в полдень белоснежный,
как будто бы в огромный снежный лист.
И в нем совсем не трудно угадать:
то зимний лес, то мерзлую дорогу
среди гудков окраины фабричной,
под снежными дымами заодно.



2

Как будто зимний день взошел с листа,
иль стал листом в чудесном превращенье;
стоит в снегах среди густых снегов;
вот скрипнул снег, вот сани покатили...
Вот лыжник вдоль дороги пробежал
Т
ам, за верстою белою, — деревня,
и снежный дым под небом белым… Там
стоят снега, как белые деревья.
И голос, что зовет издалека,
как будто возникает где-то рядом.
Что скажет — невозможно не понять,
а что сказал — запомнить невозможно.
Снега растут — куда ни бросишь взгляд —
на крыше, на деревьях, на беседке
В
от этот мир — как будто белый лист,
как будто стол, покрытый снежной пылью.



3

Вот брат с сестрой устроили снежки.
И в белой немоте, как на опушке,
кружится снег и падает на снег,
как будто бы рассыпалась подушка.
Вот клякса, но, увы, не от чернил,
поскольку нет чернил для авторучки,
но клякса есть. Как черный ворон — «Кар-р!»,
как будто бы картавит, но неслышно.
Я вижу, что у кляксы нету глаз,
что белый мир, увы, она не видит,
ей, может быть, плевать на всех на вас,
поскольку клякса пачкает бумагу,
поскольку — клякса... На пустом дворе
играет озорной малец соседский:
то ворона вспугнет, то хворостиной,
как саблей, по сугробам полоснет…



4

Вот мать его в дверях жилой постройки
стоит в фуфайке, вязаной перчаткой,
протягивая руку, как на ощупь,
субботний снег пытается ловить.
Потом она с сожителем своим,
по виду и по выправке военным,
во двор выходит хлопать половик.
Они его растягивают, словно
змею какую, взявшись за концы.
Затем они «змею» вздымают к небу
и резко опускают: хлоп! И снова
В
се хлоп! да хлоп! по воздуху стучат,
как будто дух змеиный выбивают.
Так, делая морозные хлопки,
малого мать визжит, как хряк Бодрюша,
которого по первому снежку
зарезали прилюдно за сараем.
Она визжит все громче и смеется,
и кажется: вот-вот работу кончит,
и будет любоваться, как сожитель,
устав, со лба сотрет холодный пот.



5

В конце концов, напрасно рассуждать,
как сложится судьба семьи нескладной,
по виду и по выправке — военной,
кабы не мальчик этот озорной.
Он, как и я, посматривает в мир,
измерив мир своим воображеньем:
что было для него когда-то светом —
сегодня стало дымкой снеговой…



6

Листы, листы — как память о былом,
как будто слепки дней моих суровых —
разбросаны — лежат в моем дому.
И даже под крыльцом и под забором...
Листы кругом, куда ни посмотри, —
тона, полутона, — они повсюду
лежат, как снег, и почерком кривым,
как скрепами, к судьбе снегов прибиты.
Как, впрочем, эти белые стихи,
которые, увы, не бдят за этим...



7

Не бдят. Зачем им бдеть?..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



ЗИМНЕЕ МОРЕ
 
Т
ри верлибра в одном верлибре
 
I

Осенняя листва, летящая над берегом
вдоль и поперек моря,
однажды становится стаей безголосых чаек...



II

Осенняя листва, летящая над набережной
вдоль и поперек берега,
однажды становится стаей бумажных птиц...



III

Осенняя листва, летящая над набережной
вдоль и поперек моря,
однажды становится пеной...



МЕЖДУ СОБАКОЙ И ЗВЕРЕМ
 
Верлибр в четырех верлибрах
 
I

Пока пищу готовил, за окном стемнело...
Видимо, писательское творчество и кулинарное —
две вещи трудно совместимые.



II

Видимо, надо выбирать между поваром и писателем,
как между писателем и поэтом, поэтом и художником,
художником и предпринимателем,
Вепревым и Вепревым.



III

Ох, нелегкая это работа быть художником сковороды
и слова, профессором мясорубки и верлибра,
деятелем смехотворческого чтения и рева…



IV

При всем при том, находясь между Вепревым и Вепревым,
как между «тому подобное» и «так далее»,
или как между собакой и зверем.



КУЛЬТУРНЫЙ УРОВЕНЬ

На самом деле патриотизма надо немного —
всего лишь одну строчку.



ДРЕБЕЗГИ ТЬМЫ,
ИЛИ БОСИКОМ ПО ЧЕРНОМУ НЕБУ
 
Диалог с деревом и зверем
 
I

Вой одинокого волка разломил ночь на три части.
Так разламывается глиняный кувшин, упав на камни.
Или глиняная книга.

К хорошей новости — на две части;
к удаче — на три части;
если разлетается вдребезги — к счастью!

Иноземец вздрогнул во сне и, проснувшись,
вскочил над лесом: ноги — в корягах,
голова — в звездах.

— Ночь разлетелась — к удаче!


Одна часть ночи, как большая лохматая птица,
вспорхнула в небо; вторая часть — превратилась
в осклизлую пасть волка; третья часть завертелась,
как диск под ногами, уходя из-под ног вниз  —
в лесное ущелье…

Иноземец рванулся! Побежал туда,
куда побежали его испуганные ноги
П
етлял, как заяц между стволов деревьев…
Бежал, пытаясь догнать свои ноги; бежал, не зная куда
и не зная откуда; бежал, не зная зачем, почему, для чего
и не зная предела.

Ружье, словно преданный раб, бежало рядом с человеком,
петляло между стволов и сучьев; подпрыгивало, как заяц.
Ружье походило на огромную сороконожку,
было связано с человеком одним ремнем,
будто сковано было с человеком одной цепью.

Так они бежали, куда глаза не глядели,
куда глядело их испуганное сознанье…

— Страх человека перешел в стадию бега.

— Бег человека перешел в стадию страха.

— Страх человека перешел в стадию Бога…

— Бог перешел в стадию человека!

Сердце иноземца стучало, грохало бешеной кровью,
разум стучал о ружье, а ружье — о разум…

Ружье на ходу дрожало, набитое сухим огнем и железной пулей.
Хотело выстрелить, да побоялось, что промажет

Н
а бегу, иноземец подумал мельком, что пуля
умеет летать, как пчела, только гораздо быстрее.

— Ужалит в самое сердце — не встанешь!

Жжы-у-у-у!



I I

Понимая, что опасность не миновала, человек,
гонимый страхом, остановился для того, чтобы отдышаться
и, наконец-то, вскинуть ружье. И произвести выстрел.

Зверь приближался. И когда зверь приблизился
и приготовился сделать прыжок на свою добычу,
иноземец (точнее — добыча) произвел в целях самообороны
долгожданный выстрел, тем самым возвестив округу
о своей молниеносной победе.

— Бах!

Ночь повалилась к ногам иноземца так же, как раненый зверь
падает к ногам человека.

— Бывает, что человек сам себя загоняет в угол. Сам себе
указывает путь, по которому нельзя пройти дважды. —
Сказал умирающий зверь.

— Бывает... Но у человека нет крыльев. Только — разум.

— На мудреца и зверь бежит!

— Но у человека нет когтей, только пули!

— Камень, как ни бей его, не заплачет, — улыбнулся
окровавленный зверь.

— Слава тому, кто не знает, где проходит этот путь,
где находится тот угол, где начинается новая жизнь.

— Даже если этот путь и тот угол есть часть твоей судьбы
и является долгой дорогой в глухом лесу собственных противоречий,
исканий вечных смыслов и огорчений.

— Или всего-навсего — долгой тропой междоусобной войны
с дикими животными и деревьями, — сказал иноземец.

— Или потому что наступила ночь.

— Или просто от обычного желания разжечь костер и разогреть пищу...

— Или просто… — сказал зверь и умер.

Человек подошел к мертвому волку и заглянул в его глаза.

— Ты есть? — спросил человек.

— В чужих глазах себя не увидишь, — ответил человеку мертвый волк
и спросил. — Зачем ты меня убил?

— Чтобы ты не убил меня, — ответил человек.

— Я только хотел жить, — сказал волк.

 — Ты коварен, зверь! — сказал человек и закрыл волку
глаза. — Спи спокойно.

— Как же я буду спать спокойно, если я зверь?

— Но ты ведь умер?

— Умирать никто не хочет, даже погибший.

В это время темное дерево, словно темная тень
приблизилось к человеку и раскинуло свои руки для объятий:

— Скажи мне, иноземец, стоит ли увековечить памятью
разрушенный храм, если небо, под которым стоял он,
выстроило в своих пределах точно такой же,
а земля, где стоял он, священна, но осквернена убийством?

— Человек вправе делать все, что посчитает нужным
для продолжения своего рода, — изрек человек.  — Даже там,
где нет земли, но где ступила нога его.

— Это ли есть в человеке божественное начало и подобие?

— Это и есть, если бы не другое, что подразумевает и говорит Творец:
Азм есьм.

— И даже, когда чужая земля содрогнется под ним,
в предвкушение собственной правоты? И даже, когда
новый храм будет вновь разрушен во время испытания
смертоносного оружия?

— Ты коварен, человек! — ответило темное дерево. — У тебя
нет ответов на поставленные тобой вопросы.

— Разве человек должен отвечать на поставленные им вопросы?

Иноземец подошел к мертвому зверю, взял его морду
в свои ладони, посмотрел в мертвые глаза и спросил себя:
— Вправе ли зверь убивать других зверей,
только потому, что хитрее их, коварней и сильней? И кто же,
как не зверь, сможет осудить зверя в его преступлении?

— Но разве зверь совершает преступление,
когда убивает зверя? И разве это плохо, когда звери
истребляют друг друга?

— Тогда, если человек произошел от зверя, кто сможет
определить, как не зверь, где просыпается зверь в человеке
и человек в звере?

Морда волка мирно покоилась в ладонях иноземца.

— От волка пахнет псиной, как от человека…

«Бедный Йорик!» — загрустил иноземец, а потом подумал,
что если звери истребят друг друга — мир от этого станет
гораздо страшнее.

А почему будет так, иноземец не подумал.



III

— Какая все-таки гадость, эта ваша заливная свобода!



IV

Ночь смотрела на человека отовсюду. Даже снизу,
из-под ног, где в отраженье звездного неба
мерцали осколки тьмы и остовы мертвых животных.

«Дребезги тьмы» — подумалось иноземцу.

— Разум есть, да путь неймет.

Человек шел босиком по черному небу и вспоминал рассказ
старика Чингыза.

Волк в поле унес люльку с младенцем, а бедный отец,
стреляя в зверя, промахнулся и убил в люльке младенца —
своего сына.

Это ли было не горем для всего мира!

Даже для зверей.



V

И было утро... И было красиво.

«А когда красоты много, она — пугает» — подумал иноземец.



ЭПИЛОГ

— Я человек, а человек всегда прав по отношению к зверю,
если стоит перед ним с ружьем.
— Зверь встал на задние лапы и вскинул передние,
чтобы обнять человека, но человек решил убить его,
чтобы зверь стал еще дружелюбней.

— Или для того, чтобы лежать подле ног человека вместо коврика.

 2016,
гора Бытха



Версия для печати