Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2017, 11

На бугристой земле

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Дети Ра'. № 11 (157), 2017. Сергей Арутюнов.

 

Сергей Арутюнов — поэт, прозаик, критик, публицист. Родился в 1972 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар Т. А. Бек и С. И. Чупринина). Печатался в журналах «Дружба народов», «Дети Ра», «Зинзивер», «Футурум АРТ», «Знамя», «Вопросы литературы», газете «Вечерняя Москва» и других изданиях. Автор многих книг.

 

 
* * *

В расточенье зимы, умаленье заводов и шахт
Н
а бугристой земле, различаемой сквозь пелену,
Я промерзший сорняк, я рунической молнией сжат,
И не так еще вспыхну, не так еще полыхну.

Мне б истлеть на корню, только — Господи, укрепи! —
И полуденным щебетом так же, как ночью глухой,
Если что и созрело во мне, то верблюжьи репьи,
Что брезгливо срывают, о чем бы ты в них ни глаголь.

И, отчаяньем крепок, дошел я до сути своей:
На костре, под ножом только землю в себя и вотру,
Позавидовав тем, кто растительным нравом светлей —
Как трава на ветру, как простая трава на ветру.



* * *

Отмщеньем купчим или кормчим,
Хотением отпускника
В
сплывает мысль, что год окончен,
И в духе мы, и рожи корчим
Сквозь веки, будто сквозь века.

Уехать бы недели на две
Т
уда, где воли луч иссох,
И дремлет гибель тепловая,
Но маятника телепанье
Она прервет хоть на часок.

…Откроются глаза, и тут же
К
лекочет в головах орел —
Петлю затягивая туже,
О прутья ребер бьются души,
Что оптом Сатана обрел.

Скрипи ж, промасленный конвейер.
Ошметки измельчай в крупу,
Богемных избегай кофеен,
Чей говорок благоговеен,
А поприще лежит в гробу.

А те, кто вне его, шакальте,
Сгорайте в давке площадной,
И в Кандагаре, и в Шинданде
Растянутые на шпагате
М
еж бедностью и нищетой,

Ни в сербе правда, ни в хорвате,
Но в гибели на всем скаку,
И я, как вы, привстав с кровати,
Кровавых тризн Фиораванти
Закрасить белым не смогу.



* * *

Избави Бог судить о сути —
Упомнить бы, чем год был жив,
С того сентябрьского распутья
Д
о лета ветви обнажив:
Через акаций толстошипье
С
вистит ноябрь, как ампутант,
Но ходят цуцики смешные,
Бормочут что-то наугад —

Один по-русски ни бельмеса,
Другая, вещь в себе сама, —
Как спится им, в столовке естся?
Когда поднимутся со дна?
Урок, другой… неделя, месяц,
И вот уже грядет контроль,
И что ты скажешь, мудрый скепсис?
Где Магомет с его горой?

Здесь многое — уже везенье,
Интерактивная игра —
Стандарт, растянутый над всеми,
Почти что выполнен: ура.
Не разгораться дачной плиткой,
Не русской печью тлеть в углу,
Но с благодарностью великой
Великую же петь хвалу —

Когда сквозь эти эмпиреи
З
венит звонок, не отменим,
И те, которых им пригрели,
Кричат и носятся под ним,
Услышь, Господь, затвором клацнув,
Не подпускай ни страх, ни боль
К учителям начальных классов
Над малышовою толпой.



* * *

То ли впрямь самостоянье,
То ли упряжь съехала —
Изуродован скорбями,
Избегаешь зеркала.
Помнить нечего. Потемки
Ядерны по-обнински
Завалящей работенки
Сумрачные поиски.

Славься, явь, что лоб обрила
Д
а зубами клацала
На чугунные перила,
Скрипнувшие ласково,
Чтобы ей принадлежали,
Внидя в посторакулы,
Заповеди мандельштамьи
А не пастернаковы.

Север-север, что мне проку
Тосковать-печалиться,
Надгрызать пивную пробку
С
видом чарли-чаплинца?
Древоточцы — в занавески,
Моль — в шкафы с фуфайками
П
од концертик с Анни Вески
Или Лаймой Вайкуле.

Что, сдаешься, сучий потрох?
Поднюхни клоповника.
Я не знаю, отчего так —
Может, экономика.
Не плоды же, в самом деле,
Сговора секретного?
Мчатся тени, вьются тени…
Безнадежье хреново.



* * *

Как явственно виден остаток
Биенья в песочную мель,
Когда уроженцы двадцатых
У
ходят из жизни моей,
По детству, что бодро скакало,
Я вспомню не раз и не два,
Что пахла, как манка с какао,
Ушедшей грозы синева.

Куда ж ты, времен бакалея?
Кому твой привет и салют?
Сменившиеся поколенья
Промозглые годы сольют,
И там, где ни шатко, ни валко
П
рисваивала гопота
Распутье британского флага
И нервную трубку плода,

В надмирно сияющем гетто,
Безмерном просторе ночном
Не город, измышленный кем-то,
Но нечто, прослывшее чмом,
Смолчит, как напрасно юлила
Стезя, где поныне и впредь
Надрывно скулит кобелина
И ломится в полую твердь.



* * *

Я не знал, что судьба мне — глухой тупик,
И, достаточно глуп и кроток,
Добирался туда на своих двоих,
Избежав пятибалльных пробок.

Я бы мог примириться со всяким злом,
Чтоб ни разу не воскресала
Н
а пути неведомом подъездном
Пустотелая грань кристалла,

Но с какой-то болезненной прямотой,
Выбирая из двух обоих,
Надрывалась горлинка предо мной,
Будто снова зовя на подвиг,

И машины я чохом отодвигал
За дома, где над правдой кривда
Драгоценный готовила мне фингал
На окраине лабиринта.



* * *

Когда, ославлен в гнусных одах,
Иду, бульварами отпет,
Зовет меня не летний отдых,
Но тихий психотерапевт,

Безвозрастной, почти бесполый,
Розовощекий обалдуй,
Присохнувший наследной спорой
К
дверной табличке под латунь,

В попытках наглых и бесстыдных
Казаться Господа умней,
Меня он спросит о посылах
Тоски неслыханной моей.

И, притворившись, что оттаял,
Я, чтоб уже не повторять,
Хрустальной пепельницей «Данхилл»
Ему отвечу вдругорядь,

И лишь немного поутихнув,
Открывшись, иже херувим,
Вся глубина моих мотивов
П
редстанет вживе перед ним.



* * *

Я не слуга Минтрансу,
Роснедрам не свояк,
И, не москвич ни разу,
Курю тебя взатяг,

О, стойбище карнизов,
Беспечных едоков,
Что, жизнь свою протиснув
М
еж тем, кто ты таков,

Тебя, как рюмку, кокнут,
Листовкою сомнут,
О, мой бездонный город,
Что, как свеча, задут

На разграбленье плазмам,
Берущим под кадык,
Эстетствующим классом
Буржуев и ханыг,

И вот, перед пассажем
В преддверье автострад,
Я на тебя подсажен,
Как на табачный смрад,

И будто машет окнам
Темнеющей грядой
Собор, стоящий боком
Н
а улице кривой.



ЭЛЕГИЯ

Пребывая в перманентном шоке,
Тучных лет изнашивая шмотки,
Полуоживлен и получахл,
Я от жизни часто получал

Н
а пределе слышимости отзвук,
Вроде коллективной дрожи в овцах,
Указаний дохнуть веселей,
Выкупленных кем-то векселей.

От пентхаусов и лофтов строгих
Д
о пенсионерских новостроек
Родина моя — бетонный прах,
Стычка на таежных топорах.

Пережали жилу, вот и прибыль:
Не заточкой, так, наверно, бритвой
С
аданут, и ссохнешься пятном,
Не сейчас, так, может быть, потом.

В отпуску — не то, что без работы.
То в кино, где скачут астроботы,
То статью шарашишь, как чумной,
То в камине шаришь кочергой.

Пусть никто мы, пусть мы ошизели,
Есть на свете где-то наши земли,
Где припасть возможно к алтарю.
Как пристало, так и говорю.



ЛЕТО 1914-ГО

Не странно ли сходить с ума,
Размениваясь на левкои,
Когда степная бастурма
Г
орит на дальнем полигоне…

Как межрайонный землемер
С теодолитом и планшеткой,
От жизни много ль ты имел,
Помимо вечности блаженной,

Где даль, небесно-голуба,
Не удручающе балетна,
Кружится, будто голова,
Что перед этим не болела,

И ткань, что кажется плотней,
Слетая паром с оболочек,
Установленьем теплых дней,
Зыбучих и кисломолочных,

Вливается в поток преснот,
Разлитых в парных стрекотаньях,
И плосок мерный горизонт
Событий сладостных и давних,

И благостней пустых тревог,
Неистовей, чем созерцанье,
Под пляжный стелется грибок
Туман в сердцах и за сердцами.



* * *

Детские фото: мордашка ли, локоны ль —
Эти черты безвозвратно увяли.
Поздний ребенок. Любимый. Балованный.
Я ль это, я ли?
Только и дел, что пустышку посасывай,
Мать подгоняй, чтоб скорей одевала,
Грузовичок прогоняя пластмассовый
М
имо дивана.

Скольким таким неизбежно раскваситься,
Скольких закружит Пурга Патрикевна,
Свистом октябрьским берущая за сердце
Аборигена?
Сон постучится, доносчик и ябеда,
Чтобы минувшее сбросить со счета
С
просят за дверью, отвечу лишь — я это,
Кто же еще-то…

Но не расслышит и полушепота,
Кроме шуршанья полубагета,
Белое гетто с прослойками желтого,
Белое гетто.
Кто ж я? От стылого холода кашляя,
Тщетно прошу — хоть за ворот не цапай,
Тусклая звездочка полуугасшая,
Век мой двадцатый.



Версия для печати