Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2014, 1(111)

Ведущий рубрики — Владимир Коркунов

 


Читатель — в XX веке


О цикле «Гомицидо» («Зинзивер», № 11 / 2013) Марии Малиновской Кирилл Ковальджи сказал: «Это прорыв». Не для русскоязычной поэзии, разумеется, — для автора. Это текст, в границах которого заканчивается игра в поэзию. Смысл бытия художника, связь между сакральным и профанным; разумеется, по строению это не русский текст, он ближе европейской культуре.
Искусство не обязано сопрягаться с жизнью, это разные субстанции; искусство сопряженное с жизнью, — потерянное время, рефлексия отсутствия жизненных ориентиров, кухонный разговор, если хотите. Отчетливо понимаю, что текст автора 1994 года рождения не может заключать в себе мудрость прожитых лет, тем более обрамленную словами, а вот душевный опыт — вневременной, и ребенок чище осознает мир, чем взрослый, т. к. не зашорен моралью, штампами и поведенческими клише.
Однако — к тексту.
homicida с латыни — убийца; гомицидомания — навязчивое влечение к убийству, болезнь маньяка.
Убийство происходит в первых строках:


Заниматься силлабо-тоникой,
как однообразно ритмичным сексом
в пределах пяти поз
и дольника,
уже не приносит удовлетворения.


Наконец-то! Силлабо-тоника, как и любая другая привязанность (хорошо, давайте о душевной болезни), ограничивает возможности не самой личности поэта, — языка (этим мне дорог фестиваль «АВАНТ» — синкретизмом жанров и установок: хайку, комбинаторика, переводы, рифменная и безрифменная поэзия и др.). Хотя ирония и саморазоблачение здесь немалые: шесть поз для секса, которому мораль предписывает одну — миссионерскую (в нашем случае — ямб) — для российского обывателя — круто. Максимум две (ямб, хорей), ну — три, и это уже будет считаться извращением.
Поэт — извращенец?
Провокация очевидца. Но она привлечет читателя — прочесть несколько следующих мыслей:


Смерть художника, по традиции,
завершающий акт его творчества.
А в условиях Царствия Божьего,
к которому движемся эволюционно,
и единственный:
творчество и отказ от собственной воли
несовместимы.
До того времени,
когда поэты
будут сразу рождаться мертвыми
или имбецилами,
мой труп —
последнее, что могу сделать.


Разумеется, эти мысли — на поверхности, но их еще нужно спроецировать в текст, навести на ассоциацию, что труп — это акт творения, поскольку: «Раньше человеческая трагедия делала поэта./ Трагедия поэта определяет сегодняшнего человека».
Поэзия опростилась — ей чужда провокация. Рефлексия поддерживает на плаву самих поэтов — это стихотерапия; словесные игры, потаенные смыслы — для любителей ребусов и продвинутых заведующих поэтическими отделами. Продираясь сквозь осоку текстов, понимаешь, что значение поэзии стремится к нулю, а читатель — остался в XX веке.
Апофеоз сублимации:


Мальчик поджигает уже не первую свалку.

Девочка тайком наблюдает
и записывает стихотворение.

Спустя лет пятнадцать
они сидят в кафе за одним столиком
и смеются.

Они выросли?




Память — для жизни


Цикл, посвященный Валерию Золотухину — в подборке Нины Красновой «Бармалей, принцесса и артист» («Зинзивер», № 11 / 2013).
Жизнь артиста уже решилась. И земная, и — в духовном отсвете от его театральных и кино-работ. Мистики добавляет «Вий», актер умер год назад, а фильм — в списке премьер. Есть от чего вздрогнуть и купить билет на сеанс.
Во многом, это подборка личная, не без присущей Красновой эротичной интимности, но она не вызывает отторжения — человек жив только в окружении человеческого. Поют гимны — мертв, славословят, льют елей — мертв; фиксируют человеком — жив.


Не хватает женщин Валентуле,
Зэку из любимовской «Шарашки».
Валентуле энту ли, вон ту ли? —
Он бы с ней сыграл на нарах в шашки.

Он с собой бы место ей бы дал бы,
Лег бы рядом с ней да на нее бы…


Карнавальность театрального мира, роли, лики (личины?), объединенные вместе, становятся плачем. Вот он — есть, а теперь — нет. Тем более что плачем итожится цикл:


Словно заюшка,
жизнью загнанный,
ты туда-сюда
бегал пó свету
и попал в тупик,
из которого
никакого нет
хода-выхода.
<…>
Бедный заюшка,
жизнью загнанный,
ты туда-сюда
бегал пó свету…
Ты чего искал?
Ты искал любви.
Пожалеть тебя
было некому.


В нашем интервью («Литературная гостиная», № 1 / 2014) Нина Краснова обмолвилась: «Золотухин не собирался умирать в 2013 году, но в августе 2012 года он ездил в Быстрый Исток и испросил у епископа разрешения на то, чтобы его, Золотухина, похоронили на территории церкви, в ограде церкви, и сам выбрал себе место для могилы, пришел с другом Виталием Кирьяновым, жителем Быстрого Истока, на территорию церкви, показал ему место с правой стороны и сказал: “Вот здесь я хочу лежать”. Там он теперь и лежит… Вернее там лежит его телесная оболочка, а дух его вознесся в Царствие небесное и витает над землей».
Человек жив не тогда, когда о нем вспоминают, а тогда, когда его помнят человеком.

Версия для печати