Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2013, 11(109)

Стихи из новой книги «Дерево называют платаном»

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Дети Ра'. № 11 (109), 2013. Александр Вепрёв.

 

Александр Вепрёв — поэт. Родился в Кирове (Вятка). Печатался в журналах «Дети Ра»,  «Нева», «Зинзивер», «Футурум АРТ» и др. Автор многих книг стихов. Член Союза писателей XXI века. Живет в Сочи.

 

 

ОБОЗНАЧЕНИЕ

И современность хороша там, где ее нет,
когда соседствуют ноутбук и кларнет,
по такому же принципу муж соседствует с женой,
им хорошо вдвоем, и не нужен ни третий, ни третья
В
прочем, какая может быть современность в начале столетья,
обозначенная неизвестной средой?
Панк-молебен и молитва, вроде, не одно и то же;
о любви, ненависти, хлебе насущном не просить — негоже…
Ангел, если он существует, никогда не делает перелет
от одного храма к другому, хотя какой может быть храм,
когда есть небеса или небо обетованное, или тамтарарам
«Научи дурака богу молиться — он лоб расшибет».
И все, что движется — можно не только не любить,
и все, что наливается в стакан — можно не только пить.
От кремлевских дворцов до тюремных клетей,
как сказал некто или не помню кто: всего четыре шага…
Правда тешит самолюбие о знамени Победы над зданием
рейхстага
И
не тешит, когда на площади — кладбище и мавзолей.
Вот поэтому современность хороша и нехороша;
для чего нам тело, если есть душа?
Можно перефразировать не только фразу и воскресить…
Можно послать
всех и себя к матери на Венеру!
Можно попросить здоровья итальянскому
Сильвио Берл-премьеру,
если пуговицы на запонки не заменить…



ГОЛОВА

Из повести в верлибрах «Класс немецкого языка»

Помню возле школы лес: сосны, елки, ели
да еще школьный двор,
где стояла на постаменте голова-бюст доктора Доуля,
похожая на бюст Ленина.
Ночью по школьному двору никто не ходил.
Все боялись сторожа-дворника дядю Галю-Петю,
который по ночам школьный двор сторожил,
а еще говорили, что пьяным дядя Галя-Петя
был ненормальным
и мог запросто лопатой зарубить
Н
у а может, причиной тому, что никто не ходил,
была голова доктора Доуля,
умеющая кричать каменным голосом
в лунном свете, хотя в лунном свете
ее было трудно отличить от головы дяди Гали-Пети…
Так сторожили школьный двор две головы,
орущие разом, если кто-нибудь ночью
на двор заходил;
одна — с постамента, другая — из окна сарая,
где хранились метлы, ведра, лопаты,
а также дядин Галин-Петин стол, а за ним кровать.
Помню, что дядя Галя-Петя пропал куда-то. Исчез насовсем.
Остался сарай, метла, ведра, лопаты…
Стол и кровать завхоз школы увез на свой огород.
С тех пор голова доктора Доуля
отрешенным каменным взглядом
молчаливо взирает на школьный двор, по которому
ночью все равно никто не проходит
И
только зимой, когда школьники на перемене
играют в снежки, голова доктора Доуля служит мишенью,
а потом плачет, когда солнце нагреет ее…



КЛАСС НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА

В школе я изучал немецкий язык,
ходил вместе с одноклассниками в немецкий класс.
В основном его учили двоечники и троечники,
полушпана и шпана… (Английский язык изучали
будущие хорошисты и медалисты…)
Так повелось в нашей средней советской школе,
стоящей на окраине города прямо у леса.
А в лесу стояли психиатрическая больница
и дача Брежнева (читай — правительственная),
на которую он так и не приехал.
Учительница немецкого языка
очень походила на немку, и нам казалось,
что в своей большой сумочке
она прячет фашистскую каску…
Я хорошо знал по немецкому только две-три фразы:
«Русишьшвайн», «Хенде хох»!..
На выпускном экзамене по немецкому языку
было весело: «Гитлер — капут»!
Всем раздали-поставили тройки
Т
ак повелось в нашей средней советской школе,
стоящей на окраине прямо у леса.
А еще в лесу, чуть дальше правительственной дачи
и психбольницы, находилось заброшенное
и всеми забытое немецкое кладбище,
где после войны хоронили пленных немцев,
умерших и расстрелянных по неизвестным нам
причинам.
До сих пор о кладбище мало кто знает,
но я помню, как Вовка Петухов и Витька Романов
ходили раскапывать могилы...
Однажды
поздней осенью, когда в окна школы залетали
маленькие облака и мокрые сосновые иголки,
Вовка с Витькой принесли в школу два черепа
и продали их почти за бесценок:
один — учителю биологии,
а другой купила учительница немецкого языка
и положила в свою большую сумочку,
где, по нашему представлению,
лежала фашистская каска…
Вечером в лесу мы пили портвейн — из горла, по кругу

осторожно передавая бутылку из рук в руки,
а маленький дятел выстукивал на сосне азбуку Морзе:
тук-тук, тук-тук, тук-тук…
Мы слушали его лесные стуки,
как кукование кукушки, которая может поведать
о том, сколько и кому сталось жить на этом свете.
Дятел был добрым, он настукал всем
долгую жизнь: тук-тук, тук-тук, тук-тук
Д
аже тем, кто через два года уйдет на войну
в другую страну — выполнять интернациональный долг
в Афганистане, откуда вернутся не все живыми
и здоровыми. Правда, настоящими победителями
и с настоящими медалями...
«Гитлер — капут», «Хенде хох», «Аллах акбар»!
«ИншаАллах»!



ТРАКТОР

За окном больничной палаты начинает
тарахтеть трактор… Он, вероятно, выравнивает площадку
для новостройки или утрамбовывает вчерашний мусор
К
ашляет. Пускает дым кольцами,
как больной из палаты, что прямо по коридору.
Только в отличие от больного, трактор
состоит из железа; железные
промасленные шестеренки, поршни, клапаны
и даже гидравлическая система, не говоря
о железной дверке и железно выбитом
лобовом стекле…
Трактор лязгает
железными гусеницами,
грохочет железными крыльями
и постепенно поднимается над землей...
Вот я почти его не слышу . Слышу голоса птиц,
несущихся вслед улетевшему в небо железному зверю,
ставшему в сиянье угасающего дня серебристой тучкой,
которая завтра, возможно, прольется серебристым дождем
или железным трактором
И
ли больным из палаты, что прямо по коридору.



ХЛЕБ БЕЗ ХЛЕБА

Л. Суворовой

Пусть в доме все не так, как быть должно;
без лампочки, естественно, темно,
и все коту под хвост, кабы не завтрак…
— Без лампочки светлее… — скажешь ты,
но это, как рецепт от Клеопатры,
который не положишь под сукно,
поскольку он — рецепт для психиатра
В
друг вспомнишь: хлеба нет… И что давно
камины во дворце не разжигали,
а также про железные ключи,
китайский зонт, хозяйственную сумку.
И что-то про какие-то грачи
Саврасовские
или домино,
а, может быть, вообще про Мимино
Скорей на улочку! За хлебом! К сентябрю
Н
о улочка разрушена уныньем заборов
и столбов фонарных. Иней
еще лежит, не тронутый теплом,
и воздух темно-бежевый и синий
подобен городскому пустырю,
пожалуй, я скажу — монастырю,
поскольку о пустом не говорю…
Прохожих нет. И только грузовик идет-гудит,
и, в общем-то, неважно, куда он едет…
Важно, что не важно,
а так все, как обычно…
Ты проходишь трехэтажный,
вальяжный переул… сермяжный двор.
Обычный городской энеолит:
забор, фонарь, киоск, рекламный щит,
деревьев сад с двухбашенным заводом
И
кажется, пора идти назад. Прощай, сентябрь,
гори, огнем неона
над булочной, которая закрыта!
(Закрыто все), как дверь от небосклона,
как летний парк с подземным переходом,
которым улыбнешься мимоходом.
«Тереть кастрюли, — скажешь не на страх, —
подобно управлению державой!»
И повторишь, что все вокруг не ново,
забыв о том, что чем-то вроде слова,
а, может быть, на самом деле словом
протерла стол на кухне впопыхах
и на трубу повесила сушиться,
как будто в небо
П
усть в доме все не так, и нет на завтрак хлеба…
и в чашке остывающего чая
уже давно растаял рафинад.



НЕВМЕНЯЕМЫЕ МЕЖДОМЕТИЯ

Поскольку слово требует любви, а где любовь —
там рядом ходит ложь,
поэтому любовь желает слов
или хотя б одно живое слово, иль малую частичку
полуслова,
иль малую частичку малой части,
которую случайно непривычно
ты между делом вдруг произнесешь
Н
о даже и того в помине нет! Лишь дождь стучит,
как точки от причастий
и существительных. У-у-у! — Гудит вдали вокзал.
Му-у-у! — Мычит он стопудово.
И ветка о балкон рукой стучит,
да на веревках прыгают прищепки,
побрякивая друг о друга: «Бряк, бряк, бряк…»
Стук-бряк, стук-бряк, стук-бряк
да что-то вроде звука «Тук-тук, тук-тук, тук-тук…»,
как будто порожняк
вдали выстукивает годы нашей жизни,
бесформенной и неумелой лепки
Н
о если жизнь — лепнина, то тогда на чьей стене
красуется лепнина,
и сколько нужно стен, чтоб всю лепнину
на стены укрепить? Быть или не быть
В
от мой вопрос: «Лепниной — на стене или стеной?»
Хотя пора остыть,
поскольку стены — тоже часть лепнины,
и в большей части зрительный обман,
как замысел творца, украсил зданье.
Тогда, как мусульманину Коран,
мне будет Светом Божьим тот обман,
иль, скажем, как Кавказ для армянина.
А где же слово? Только стук да бряк, а слова нет
Т
акая вот картина;
поскольку слово требует любви, пусть сказанное слово —
это ложь,
и чай давно остыл, и невозможно тебя услышать
в пустоте безликой,
приди, вспугни обман и этот бряк,
хотя бы полусловом или вскриком,
который неслучайно, непривычно, нечаянно
ты вдруг произнесешь…



ДАЖЕВЮ

Два верлибра в афоризмах в одном верлибре

1

Даже если нитка с иголкой — инструмент холостяка,
этим инструментом не заштопать дырку на рубахе
холостяцкой жизни.

 

2

Даже если муравьи захотят построить в горах муравейник, —
не спешите смеяться над ними, потому что после строительства
вряд ли кто-нибудь останется там жить...



БЕРЕГ

Морская галька — это камешки чьих-то судеб на шершавой
ладони земли.



ПРАВИЛЬНОЕ ПОНЯТИЕ

Правильное поведение в правильном понятии —
иногда понять сложно, потому что правильное понятие
тоже бывает неправильным...



Версия для печати