Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дети Ра 2004, 2

И я лежал от всяческих ударов

Стихи

* * *

И я лежал от всяческих ударов.
И не боялся, что меня ударят,
удавят, —
                    но боялся:
                                        пожалеют.
Положено лежачего жалеть.

Напрасны опасенья!
                                        Безразлично
маршировали мимо пешеходы,
мохнатые изделия из меха
на честные морщины нахлобучив.

А я — хотя лежал — но их запомнил.
Запомнил —
до двенадцатой веснушки,
до двадцати семи ресниц на левом
глазу,
          до двух обломанных ногтей.

А я — хотя лежал — но понял:
                                                            лучше
пощечина,
                    чем помощь безразличных.
Почетнее пощечина, чем помощь.

Я так боялся — кто-то пожалеет,
погладит по волосикам...
                                                  Спасибо,
вам, волчья сыть,
вам, подлость,
безразличье,
за неспособность к жалости.
Все нынче по-другому.
                              И в столицу
мою
          приходят...
                              Кто же?
                                                Те же,
                                                            те же.
Приходят в положении «согбенно».
Согбенно!
                        Я — лежал.
                                    Они — не лежа!
На согнутых —
                                    но на своих двоих!

Они приходят, жалуясь блаженно
на все свои царапинки.
                                                Пинки
не променяю.
                        Слушаю, не пикнув,
выслушиваю целые программы
несчастности.
Выслушиваю, вижу:
клыки у них
                        достаточно крепки,
отточены, как скобы.
                                    Под перчаткой
рисунок волосатых волчьих лап!

Ну, жалуйтесь.
                        Мне — можно.
                                                Я — жалею.
Ложитесь на колени.
                                    Я — жалею.
За волчью сыть,
за подлость,
безразличье —
Я
            всех
                        без
                                    исключения
                                                жалею
и нет предела жалости моей!



ПОСЛЕДНЕЕ СКАЗАНИЕ
О НЕВИДИМОМ ГРАДЕ КИТЕЖЕ

Еще одно, последнее сказанье
А. Пушкин

И я вернусь в тот город Китеж,
туда, где вырос.
Нырну в тот омут, где ворота
вращает стража.
И возвращение мое
расценит стража
как вражью вылазку.
                                    Возьмет
на подозренье.

И я приду             к своей жене
в ворота храма.
— Где скот? — спрошу я.
                                                — Сожрала стража,
                                                на обувь — шкуры.
— Где сын? — спрошу я.
                                                — Убила стража,
                                                четвертовала.
— Где дочь — спрошу я.
                                                — Три смены стражи,
                                                сто сорок стражей
                                                твою насиловали дочь
                                                поочередно.
— А ты? — спрошу я жену. — А челядь?
— А побратимы?
— Молчала челядь, — жена ответит,
            а побратимы
            вступили в стражу, во избежанье
            подозрений,
            я —
                        вышла замуж за самодержца, —
            жена ответит.

Так я вернусь в тот город Китеж,
туда, где правил,
где заправляла делами челядь
и побратимы.
И не могли они, монголы,
сдолать наш город,
где каждый первый — герой,
                                                где каждый
второй — бессмертен!

Я обратился:
— Побратимы,
давай по правде.
Сдадим поборникам свободу
или потонем?

И мы зажарили живьем
быков сто сотен тысяч!
Еще визжащих кабанов
сто сотен тысяч!
Последний скот последовал
таким исчадьем,
что солнце ползало по небу
двумя клопами!

Мы затонули в полночь. Полностью.
До нитки.
Остались только кляксы клюквы
да песни смердов,
да песни смердов про бессмертный
Град Героев.

Вот я вернусь в тот город Китеж,
в тот Град Героев.
Как видоизменилась челядь
моей державы!
Ни огонька на дне болота.
Дни побледнели —
не ржут кобылы. Не режут злаки.
Не жарят жир.
Носы, торчащие как сучья,
хрящи прогнули
и окончательно скурносились
по-рыбьи.
Луноподобные усы
окостенели.
Как будто человечья челюсть,
но жабьи жабры.
Так видоизменилась челядь
моей державы.

Но я вернусь в тот город Китеж,
туда, где верность
в то время почиталась вровень
с богами хлеба.
Никто не ждет меня в том граде,
кто ждал, тот предал.

Я захвачу с собой двенадцать
головок лука,
чтоб с головой моей тринадцать
головок было.
Ведь лук — последнее растенье
живой природы,
и в эту эру вызывающее слезы.

И обращусь я к самодержцу:
— Ты в самом деле
сам держишься?
                                    И сам все держишь?
— Все держит стража,
и сам немножечко держусь,
народ навроде
меня поддерживает сам,
как скажет стража.

И я на площадь положу —
пускай поплачут! —
мой лук — наивные останки
живой природы.

В стране, где столько веков
выковывали бодрость,
где только видоизменялись,
где за слезинку
снимали голову, как лапоть,
где за слезинку
снимали голову, как прыщик —
рыдала стража!

Народ производил рыданья
поголовно!
Сам самодержец — вождь серьезный —
звезда на зобе!
заместо слизи кусая слезы,
предался злобе.

Но не забыли меня казнить
и не забыли
зарыть двенадцать головок лука
в ближайший омут.

Когда-нибудь, потом, гораздо
позднее, после
взойдет над городом двенадцать
головок лука.
И голова моя взойдет
предупрежденьем:
я не последний из казненных,
не последний.

Но говорят, что город Китеж
никто не видел.
Что ж! Предположим: никто не видел.
Предположим...

Версия для печати