Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Prosōdia 2018, 8

Ситуативный Орфей

Рец. на Борис Кутенков. решето тишина решено. – М.: «ЛитГОСТ», 2018

 

Активный деятель столичной литературной жизни Борис Кутенков выпустил уже четвёртый сборник стихов. Имя автора постоянно мелькает в хрониках литературной жизни: он пишет рецензии, организовывает разнокалиберные литературные вечера, составляет антологии, редактирует неисчислимое количество текстов. Но вся эта кипучая деятельность склоняет к тому, чтобы после его имени писать «культуртрегер», а уже потом думать над аттестацией «поэт». Новая книга должна напомнить, что автор в первую очередь пишет стихи. Предыдущие сборники (последний из них вышел в 2013 году) можно было отнести к жанру «удачные упражнения выпускника Литинститута», но нынешнее издание заявляет о сложившемся поэте.

Стихи вызывают доверие сразу, ещё на звуковом уровне. Строки не навязывают себя явной звукописью, но умелым перебором согласных позволяют ощутить предметность описываемого:

 

первородный грех, музыкальный крах.

постучался? глянь же, бровей не морща,

как твоя просодия гибнет в мощных,

молодых и хищнических руках (с. 70).

 

Зафиксированный в этом катрене процесс распада мира наполняет многие страницы издания. Сборнику не подходит традиционная метафора текста как ткани: работа стихов сравнима скорее с прожектором, который неслучайным образом выхватывает из окружающей тьмы отдельные образы. Перечисление составляет один из конструктивных приёмов книги: поэт подсвечивает предметы, чтобы не потерять их в окружающем хаосе.

Вообще свет – ключевое понятие для Кутенкова: он упоминается примерно в половине текстов – хотя бы и своим отсутствием, тьмой. Герой ищет источник света везде – в театре («ты воруешь темень лучом у зала»), в быту («озаряясь икейной лампой в момент ухода»), даже во фразеологии («ищущий света в горящем на воре»). Даже странно, что это написано московским поэтом – настолько стремление к свету напоминает тоскливую темноту зимнего Петербурга или почти вечную ночь Заполярья.

Солнце в мире Кутенкова отсутствует не просто так: оно отменено или даже побеждено, поэтому так необходимо найти хотя бы лучинку. Солнце есть Бог, нехватка которого сводит с ума – если в небе что-то и «ходит», то это апокалиптический четвёртый Рим. Герой стихов начинает говорить ровно в тот момент, когда Творец покидает нас: последние отблески его света ещё долетают до людей, но в будущем не стоит ждать ничего хорошего:

 

Когда прощальный допоёт гобой

и от Земли, оставленной Тобой,

останется один согласный возглас –

и время не играть, а отпевать, –

возьми лопату, скрипку и тетрадь

и закопай меня в продольный космос (с. 50).

 

Одна из главных угроз для такой поэзии – превратиться в многословные рефлексии по поводу вечных тем. Но достоинство текстов Кутенкова в их плотности. Образы, которые поэт собирает во тьме, тщательно подгоняются друг к другу, избавляясь от всего лишнего, вплоть до конспективного аграмматизма. Эти тексты – тюрьма для слов, где недостаток места искупается избытком смысла.

Лучшим подтверждением тому служит название сборника. Марина Гарбер в послесловии называет его позывным, Мария Бушуева в рецензии на книгу – «спасительной и многообещающей триадой»[1]. Но, кроме того, это и описание процесса создания стихотворения. Кутенков живёт в океане слов, и попытка вычерпать оттуда стиховое приводит к пониманию того, что в руках у него всего лишь решето: всё набранное выливается обратно, в тишину. Те капли, что задержались на грустном инструменте стихотворца, и есть стихи, решено. В этом скрывается ещё одна причина ценить сборник: фрагменты разговоров соседствуют с искусно обработанными цитатами, а предельно современная лексика стоит рядом с традиционно поэтической. Поэт лишён как снобизма консерваторов, так и развязности контркультурщиков, а развитое чувство меры не даёт стихам превратиться в эклектические «отрывки из прочитанных романов». Формируя из этого неблагородного материала высказывание, он постоянно возвращается к проблеме гармонии в поэзии:

 

Человек живёт, чему-то служит,

поясок затягивает туже,

ищет ключик – на-ка, подбери! –

к тишине, которая снаружи,

к музыке, которая внутри (с. 8).

 

Простой автопортрет недостоин называться поэзией, поэтому автор смотрит со стороны на собственную рефлексию. Обратный процесс Кутенков высмеивает, для него недопустима «тенденция сближения поэзии и документального повествования, когда биография автора не перевоплощена в эстетический, художественный продукт и лишена метафизического обоснования, а текст становится рифмованием в столбик авторских мыслей и чувств»[2].

Но и постмодернистский, обесчеловеченный полюс современной поэзии не привлекает поэта: в поиске своего места он предпочитает возвращается к стихотворному опыту XXвека. Ходасевич, один из кумиров Кутенкова, регулярно появляется в его текстах. Тут как и прямые цитаты («под йодом дотлевает пробочка», «путь зерна»), так и более тонкие ассоциации. Название закрывающего книгу раздела – «за всё что не доплыть» – вкупе с обложкой, украшенной маленькими пластмассовыми лодочками, отсылает к определяющему многое в поэтике Кутенкова «Лети, кораблик мой, лети, / Кренясь и не ища спасенья. / Его и нет на том пути, / Куда уносит вдохновенье». А насмешливые и грустные стихи классика отзываются в этих катренах на уровне ритма:

 

Догорает папироска,

тихо звякнет золотой;

если что-то будут помнить –

не забудут нас с тобой.

 

Где-то на глубоком дне

ходит песня обо мне –

спит жемчужиной в шкатулке,

зажигает свет в окне (с. 7).

 

Если Мандельштам тосковал по мировой культуре, то Кутенков тоскует по культуре Мандельштама. Хоть сборник и наполнен «офлайнами», «фейсбуками» и «лайками», но они выступают в роли ситуативного стихового сора, в то время как само движение этой поэзии продолжает вектор русского модернизма – через Слуцкого, Лосева, Рыжего.

Поэт пытается скрыться от современности в стихах, но у него это не получается. То у него появляется девочка-недотрога, «тяжкая, как обретённый Крым», то звучат «удары над луганской тишиной» – но все эти слова звучат только для того, чтобы убежать от них, скрыться. Если бы лирический герой действительно был бы эскапистом, ему не пришлось бы так декларировать это в самых слабых стихах сборника: «что мне Крым, что Майдан, / если рушится жизнь человека?»

Звон, гром, сложность и блеск современной поэзии воспринимается автором как «ад языка». Многие поэты бродили по преисподней, но у героя Кутенкова нет собеседника, которому можно поведать, «что новенького во Флоренции». Его ролевой моделью служит, скорее, Орфей – пусть и с решетом вместо лиры. Пытаясь найти дорогу, поэт знает, что оглянуться на источник света нельзя, но всё-таки смотрит – и потому Бог, поименованный в его стихах, не возродится.

 


[1] Мария Бушуева. Заменяй первородного голыша. НГ-Exlibris http://www.ng.ru/ng_exlibris/2017-11-09/15_911_gvidon.html

[2] Прочтение. Маленькая литературная жизнь 2017. http://prochtenie.ru/texts/29222

 

Версия для печати