Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Prosōdia 2018, 8

На одной любви и на честном слове

Рец. на Василькова И. Южак. М., «Воймега», 2016

 

«Поэт есть мир, одним объятый человеком», — писал в своё время Виктор Гюго. Эта цитата выплыла из глубин моей памяти, когда я дочитывала последние страницы книги «Южак», принадлежащей перу Ирины Васильковой — поэта чётко осязаемой лирической интонации. Книга вышла в 2016 году в московском издательстве «Воймега» и представляет собой сборник стихов, охватывающий большой период времени (предыдущая поэтическая книга «Террариум» была издана в 2004 году). 

О себе Ирина Василькова говорит мало. Однажды я спросила, нужно ли добавить дополнительную информацию к подписи под её рецензией, на что она ответила: оставьте просто имя и фамилию, никаких регалий. Подумав, я так и сделала. Ведь, по большому счёту, это правда – за поэта должны говорить его тексты. Поэтому биографическая справка будет краткой.

Ирина Василькова – автор нескольких книг стихов и прозы. Окончила геофак МГУ, Литературный институт имени Горького и университет Российской академии образования. Преподаёт литературу в одной из московских гимназий и руководит детской литературной студией.

В поэтическом пространстве книги «Южак» вы не встретите ни цветаевского отчаяния, ни мандельштамовской холодной отстранённости. В эти стихи надо вслушиваться. Они в меру строги. Они честны. Стихи, которые не кричат до разрыва аорты, никому ничего не доказывают, не менторствуют и не назидают. Они — рассказывают, и рассказывают очень многое:

 

Это у горя прекрасная дикция — радость поёт невнятно.

Самые дивные дива выданы нам бесплатно (с. 9).

 

«Мы больше отзываемся на горящий, чем на строящийся дом», — говорила Марина Цветаева о сути поэтической природы. Сила и суть жизни – в кропотливом созидании, а не в разрушении – говорит нам Ирина Василькова. И вот, исходя от этого важного зачина, мы разворачиваем ткань повествования. Мир в стихах Ирины Васильковой – детализирован и, вследствие того, зрим и объёмен. От авторского взгляда не ускользает ни одна мелочь: всё работает на текст. Время здесь изменяется по велению замысла, где события прошлого и настоящего в какой-то момент совмещаются в отдельно взятом поэтическом произведении. Где наиболее очевиден подобный парадокс? Конечно, в человеческой памяти. Пример такой запечатлённой картины мы видим в стихотворении «Вдоль дверей метро ночная лошадь процокала», где «я — настоящего» встречается с «я — прошлого» в одном визуальном пространстве:

 

Вдоль дверей метро ночная лошадь процокала.

Кто на ней? — молодая спина и волосы воронова крыла.

Что ты мучишь меня, что ходишь вокруг да около —

обернись, покажи лицо — да и все дела... (с. 10).

 

Объект здесь обозначен, вопрос задан. Окончательная встреча двух ипостасей самой себя – прошлой и нынешней – неизбежна:

 

Не бросай меня здесь, обманщица, дрянь, растратчица, —

багровеющий зрак луны обведён кольцом,

и уже на лету она всё-таки оборачивается —

так и думала! — юной девой с моим лицом ( с. 10).

 

 

Автор точно визуализирует образ давно ушедшей юности, при виде которого лирическая героиня остро осознаёт необратимость течения жизни. Вновь и вновь она проживает самую экзистенциальную из человеческих рефлексий: тоску о том времени, которого уже не вернуть.

 

Углубляясь в стихи Ирины Васильковой вдруг отчётливо чувствуешь некую духовную трансформацию лирической героини: происходит отбрасывание жизненных земных ролей. Ты переворачиваешь страницы, вчитываясь в строки, и вот уже видишь личность вне гендерных границ, и вперед выступает просто человек, который осознаёт мир во всей его невероятной мощной красоте, и этот человек благодарен миру за саму возможность созерцать его, чувствовать:

 

Из-за белых загорий блажит зима,

раздувая облачный фронт.

Геометрии бес, ты сошел с ума —

так раздвинулся горизонт! ( с. 11).

 

Внешнее мировое пространство здесь складывается из впечатлений, а также предметов, напоминающих об этих впечатлениях. Всё становится равноценным: воспоминания о кораблике на волнах, мельтешенье «тёмных матросов нубийской масти», и, как символ прожитого кусочка мира — «грошовый папирус, купленный мной в египетской лавке». Соединение экзотического или нездешнего с повседневным, предмета с впечатлением, подобно фантасмагории снов, в которых ты идёшь по улице Парижа, сворачиваешь за угол и попадаешь в места своего детства, или в спальный район Москвы, где, собственно говоря, и проживаешь:   

 

Срифмовалось всё — alma mater, восторг, атака,

лисий промельк рыжий, колчан на сухом плече.

Я иду на звук — там пустой коридор химфака… ( с. 14).

 

А после — мы видим и «жёлтые розы Стамбула», и выхваченный, очень точный, образ туристов, «жаждущих в фотоглазок вправить имперскую мощь», и «песчаные дюны Асуана», и «лиственную звень-голубень», и «искряные галактики», и «ван-гоговские облака». Читаешь и зажмуриваешься от этого яркого, огромного мира, так глубоко прочувствованного и осознанного, соглашаешься с тем, что «в новом пейзаже звучишь, как в другом регистре».

Книга имеет чёткую структуру и разделена на три части. У каждой из частей есть внутренний стержневой посыл-рассказ. Кто я и что я люблю? Кого люблю? Что для меня важно? В первой части, которая называется «Родные ледовитые приметы», мы вместе с лирической героиней вглядываемся в окружающее из «картографически означенного удела»:

 

Географически мы все гиперборейцы.

Поймут ли, бедных, нас японцы и корейцы

с их морем ласковым и влажною зимой?

В берлоге, в коконе укройся и согрейся

с ознобом справишься, а может быть, и с тьмой ( с. 5).

 

Во второй части, под названием «Крапивная рубаха», мы возвращаемся к приметам обычной жизни, к «нулевому километру», от которого расходятся все пути. Место это — статично. Оно и есть та самая «крапивная рубаха» – одна из тех, которые вяжет андерсеновская Элиза, чтобы расколдовать своих братьев-лебедей. Однако в будничных реалиях этого места есть отдушина — дача и мамин сад с цветами, с которым связано столько простых, но важных хлопот:

 

Я плохой садовник, мама, — дичают твои аллеи,

ветви путаются — загустенье и запустенье.

Эту срезать и ту пора бы, да нет — жалею

корявую, полумёртвую — вдруг растенье

 

весной очнётся, свирепым нальётся мёдом,

набрякнет цветами, ягодами, нагонит сладость,

оплетётся пчёл ликующим хороводом,

а мне — и радость ( с. 33).

 

Здесь живут собственные воспоминания и всё напоминает о том, что было потеряно на жизненном пути, что было приобретено, что ушло и что только-только приходит. Радость сменяется тоской о преходящем, но эта грусть полна достоинства и надежды:

 

Не смотри так пристально, кирпичногрудая птица, —

крестиком на воротах свою оставляю метку,

чтобы Тот, Кому садом земным придётся распорядиться,

пожалел меня, как жалеют сухую ветку ( с. 33).

 

Именно в повседневной среде лирическая героиня облекает себя заново в привычные жизненные роли — с заботами, делами, городом, людьми. В этом мире  даже не сохраняется, а держится душевное равновесие,  в этом мире автор включает самоиронию, что лично для меня является одним из отличительных признаков человеческой мудрости. И, конечно, с возвращением привычных ролей, героиня видит этот функционал в самом объективном свете, без прикрас:

 

И теперь столько женщин сами строят сады себе — руки в земле,

да что в земле — на руле, на бензопиле.

Мама, мама, смотри — и я стою среди них, живая,

беспросветную прозу розами вышивая ( с. 47).

 

В третьей — заключительной — части книги, названной по первой строке стихотворения «Запретные слабости», поэтические тексты полностью обретают суггестивную окраску. Лирическая героиня уходит вглубь своего внутреннего мира, будучи предельно правдивой, осознавая истинное я в «невзрослеющей девочке, бегущей греха и скверны». Однако судьба диктует своё:

 

Я теперь идеальный образ (можно как файл хранить,

в корзину выбросить, кодировку переменить,

вытащить на рабочий стол или совсем стереть) —

и уже не боюсь стареть ( с. 83).

 

Героиня Ирины Васильковой собирает свою картину мира, соединяя физические и ментальные объекты в одном пространстве. Но данный способ применяется здесь и в отношении жизни, где «счастье кроится посредством ножниц, лезвия чиркнут — готов коллаж». Отсюда вырисовывается мудрая и простая, хотя довольно грустная истина, которая известна каждому, но не каждым осознана по-настоящему: человек — действительно — кузнец своего счастья, соразмерного с личным пониманием того, каким оно должно быть. Потому что надеяться на других, выходит, нельзя. Потому что именно ты, через тернии, через разочарования, в итоге возвращаешься к себе настоящему, и продолжаешь жить — «на одной любви и на честном слове».

 

Версия для печати