Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Prosōdia 2017, 6

Тишина иного света

Юрий Казарин. Стихотворения. М.: Русский Гулливер. 2015. — 384 с.

Рязанов Валерий Васильевич

 

В стихах Казарина странная тишина: в ней одновременно и жутко, и прекрасно. Тон автора спокоен; слова осторожны, будто стараются не спугнуть ни чувства, ни ощущения. Оттого – и впечатление нерукотворности: стихи у этого поэта будто бы не сочиняются, а сами ложатся в тетрадь. И даже название у книги не «сочинённое», хотя, может быть, есть в нём свой замысел: уже в самом слове «Стихотворения» можно услышать тишину. Речь Юрия Казарина так же естественна, как шелест листвы, пение птиц или шум дождя:

 

В невозможной тишине,

прошивая кровлю,

долгий дождь шумит во мне,

сталкиваясь с кровью (с.167).

 

Пожалуй, такая традиция «тихого письма» восходит к ломоносовской «Оде на день восшествия на Всероссийский престол…», продолжается в ХХ веке цветаевским переводом из Лорки «Тишина склоняет лица до земли…», Пастернаком («Но жизнь, как тишина осенняя, подробна…») и в новейшее время – творчеством Геннадия Айги и Зинаиды Миркиной.

Многоговорение Казарину чуждо; две-три строфы – обычный объём его стихотворений, словно стремящихся к затиханию, к исчезновению слов, к замолканию, в котором звук ещё держится и теплится авторское дыхание. Иногда поэт говорит об этом напрямую: «Поговоришь с водой, / вернее – помолчишь…» (с.30); «я забываю русский язык – / слушаю птицу» (с.86); «А за окном такая благодать, / что страшно слово лишнее сказать» (с.129); «и тишина стоит как тень от крика» (с.199)… Невольно вспоминаю известное стихотворение Владимира Соколова, тоже «тихого» поэта («тихого лирика»!), о соловье: «Слушаю в зарослях, зарослях, / Не позабыв ничего, / как удивительно в паузах / воздух поёт за него». Впрочем, у Казарина есть своё художественное решение темы пауз:

 

У кукушки всего одно слово,

В котором два одинаковых слога:

Один для мёртвого, другой для живого,

А интервал для Бога (с.47).

 

Как у Соколова, так и у Казарина один из несомненных предшественников – Афанасий Фет, в стихах которого состояние природы пребывает в гармонии с состоянием души поэта. Однако, возвращаясь в ХХ век, не могу не назвать, кроме Соколова, ещё одно имя, близкое характеру поэтики Юрия Казарина, – это Арсений Тарковский, фетовская линия у которого, породнясь с тютчевской, пересекается с акмеистической традицией (эмоционально богатая метафоричность в сочетании с конкретностью деталей). Единство человека с природой  становится важным мотивом поэзии Казарина.

 

Всё больше интонации, тумана,

всё меньше слов, как осенью вдвоём,

как это подстаканник без стакана:

уже понятен времени объём.

 

Где виден лес, там в озере прореха –

вернее, в небе, в пазухе его,

где осень застывает, словно эхо

грядущего молчанья твоего (с.38).

 

Юрий Кузнецов, говоря об объёмном образе природы (земля – небо), сетовал, что после Тютчева в русской поэзии – только поверхность, только покров, и нет глубины. К стихам Казарина это не относится: и земли, и неба у него столько, что кружится голова; земля и небо – в неразрывной взаимосвязи: «Спишь на траве / между землёй и небом», а в это время «спят в тебе / небо с землёй...» (с.330); «Глазам хватает неба и земли: / посмотришь вдаль – и плачешь там, в дали» (с.12). Плач – от невыразимого: поэт кровно связан и с небом, и с землёй, не существует отдельно от них, и связь эта едва ли не превосходит его способности чувствовать.

Много стихотворений написано в сибирской деревне Каменка, не отсюда ли столь острое чувство космического пространства? Казарин иногда ловит себя на том, что дотягивается до звёзд:

 

Упираясь лбом в звезду,

чувствую, как тесно Богу.

 

В валенках на босу ногу

ночью выйду на дорогу

и уйду... (с.43).

 

Неразрывность земли и неба – едва ли не в каждом стихотворении; вот замечательный пример:

 

Деревня пустила

белые корни в небо.

Знать, замесила

квашню для стряпни и хлеба.

Принюхивается небо

стужей, звездой железной

к жизни над бездной... (с.24).

 

Обращение к Тютчеву, открытая, смелая перекличка с ним, со всей русской классической поэзией, неожиданно встречается на 48 странице:

 

Что наши мысли? – Бред природы,

когда она людьми больна.

Взыскует разум мой свободы,

а мысль – ничтожна и темна.

 

И бездна ближе в непогоды,

и небо плачет без конца,

и по воде проходят воды,

как призрак призрака Творца.

 

О бездне, пугающей и одновременно манящей, поэт никогда не забывает, мы и сами этой бездне становимся причастны.

 

Зима в деревне холоднее:

в сугробах бездна, леденея,

сухим огнем отражена.

Какая близкая она.

Живу в деревне – прямо в небе,

о боге думаю, о хлебе.

И ангелы средь бела дня

с рябины смотрят на меня (с.68).

 

Казарин – пожалуй, самый «зимний» поэт. Его стихия – морозно-выстуженное пространство, бесконечное, белое, безлюдное. Вместе с тем мир природы чутко осязаем, всё в нём активно-живое, движущееся; ощущения поэту не даются даром: они им ежедневно зарабатываются, «узнаются», переоткрываются: «Трава сказала – умираю, / и в ледяном её аду / я босиком иду к сараю – / как по стеклу в стекло иду» (с.35); «Дождик чует наготу / женщин, улиц и растений...» (с.58); «Рыбы целуют изнанку / неба, накрывшего пруд» (с.102)... Поразительно, но некоторые строки перекликаются с Олегом Юрьевым, поэтом, тяготеющим к эксперименту; я сразу вспоминаю юрьевские «Зимний поход деревьев» и «как в оплетённые бутыли / в деревья рóзлили луну»; а вот Казарин: «Деревья шли, деревья шли, / не вынимаясь из земли, / и сквозь себя на мир смотрели, / и обнимались и летели» (с.219), «в дерево наливают с неба прозрачный дым» (с.103)... Здесь напрашивается ещё одно имя, окликаемое строками и Юрьева, и Казарина: Николая Заболоцкого – поэта, движение мысли которого «совпадает» с движением образов одушевлённой природы, образов зрительных, говорящих и чувственных («Затихнет потемневшая вода»; «умолкнет ветер вдалеке», «Вздохнут леса, опущенные в воду, / И, как бы сквозь прозрачное стекло, / Вся грудь реки приникнет к небосводу / И загорится влажно и светло»), и несколько абсурдных, благодаря наивному, как будто детскому ракурсу. С Заболоцким – и с Юрьевым – Казарина сближает и восприятие мира, неделимого на фрагменты — как видно из казаринских строк, у него нет деревьев отдельно от мира, отдельно от неба, отдельно от Вселенной); но, в отличие от этих двух поэтов, у Казарина с предельной силой выражено его лирическое «я». Голос автора – грустный, задумчивый, нередко усталый; интонация порой оживляется перекличкой гласных и согласных («Где ивы зябкое вязанье…» (с.156); «Из леса, брошенная всеми, / осина вышла. И окрест / она стоит…» (с.109); можно было бы сказать, что «этого поэта трудно читать долго», ибо хочется какой-то разрядки, улыбки, лёгкого юмора. Да только все это есть, просто нужно суметь правильно прочесть, воспринять метафоры, которые автор произносит с полуспрятанной улыбкой, оставаясь при этом серьёзным, может быть, даже – трагичным: «Сухая гроза – что в завязке алкаш...» (с.15): «Снег в форме машины едет издалека, / снег в форме деревьев лесом стоит, пока / снег в форме мужчины ищет в толпе огня / и пролетает мимо в форме тебя, меня... (с.40)»; «Сад напросился в дом, веткой открыл окно...» (с.82); «Ангел плюнет в потолок – / ох, больничный, ох, высокий. / Недолет. И мотылёк / отпадает одинокий (с.74)»... Вообще серьёзность Казарина совершенно несравнима ни с чьей другой серьёзностью; для её выражения поэту иногда требуются средства, способные привести в замешательство, — но лишь на несколько мгновений, пока я не смогу проникнуть за внешнюю форму слова, образно выражающего острые душевные переживания, в которых «участвует» всё то, что поэтом видится и слышится вокруг.

 

Вот-вот пройдёт. Как больно. И во мраке

сквозь дым древесный ангелы видны.

Над крышами. В деревне. И собаки

хватают с неба шарики луны.

 

Вот и прошло. Как больно. И во мраке

позёмки снежной веют ковыли,

чтоб женщина рыдала из собаки,

и дерево молчало из земли (с.122).

 

Поэт не склонен радоваться весеннему пробуждению природы или летним краскам земли и неба; но он гармонизирует природу, переживающую увядание, природу, скованную мёртвым сном; он стремится сохранить внутреннее равновесие после тяжёлых потерь, избыть сердечную боль:

 

Ищу тебя. Иду по краю,

где льёт луна, где льёт левша.

Левее – к сердцу. Пропадаю.

Сначала тень. Потом душа.

 

Во мне зима. Она сквозная.

И я везде. К чему спешить.

Как будто умер я, не зная,

как эту вечность пережить (с.74).

 

«Зачем же плакать, если можно петь», – сказалось однажды у Олега Чухонцева. «...То, что именуют горем и разлукой, / напастью, божьей карой, / а после просто песней назовут», — нашёл я в стихах подзабытой сегодня Татьяны Глушковой. Но вот, пожалуй, ещё ближе к Казарину – у Юрия Кублановского: «Что ж, чем печальней – тем сердцу родней»... «Где очень больно, там светло» (с.79), – признаётся Казарин; своё поэтическое призвание он видит в том, чтобы «музыку и муку / навсегда соединить» (с.28). «После ивовой дудочки горько во рту, / после ивовой музыки сладко» (с.19); страдание произрастает из радости, радость – из страдания, часто страданье и радость живут друг в друге («Прошла гроза, хорошая гроза, / стремительно, как в радости – страданье» (с.111), отсюда поэт приходит к пушкинскому «на свете счастья нет» и уточняет: есть «только его остатки – / ветер и зимний свет» (с.302).

Говоря о Юрии Казарине как о пантеисте, я снова хочу вспомнить и пантеиста Арсения Тарковского. Замечу, что сходно у них и отношение к смерти: Тарковский не боится смерти и тем самым побеждает её («Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете...»), будучи настроен на то, чтобы, «благословив земное чудо, / Вернуться на родной погост». Казарину, конечно, мало «погоста», то есть земли: без неба он немыслим. От вполне земной фразы – «Знаешь, душа возмужала так, / что умирать не страшно» (с.65) – поэт берёт метафизические ноты: «Скоро и мы оттуда / будем смотреть сюда» (с.21): «тихо скажу земле: / телом моим побудь» (с.170); «и умереть и всё забыть, / работать воздухом и дымом» (с.38). Или вот стихотворение, которое я хочу привести полностью, оно – сама тишина, абсолютный покой, абсолютная слиянность человека с природой. Абсолютный Юрий Казарин.

 

Лодка. Рыбачий домик.

В небо водой гляжу.

Воду держу в ладонях –

крепче земли держу.

 

Даже когда исчезну

тысячу раз подряд –

будет тревожить землю

мой бесконечный взгляд (с. 212).

 

«Взгляд пропадает где-то – / птицей мелькнёт в окне, / полный иного света...» (с.123). Этот взгляд я воспринимаю как метафору поэзии Юрия Казарина.

 

Версия для печати