Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Prosōdia 2017, 6

Подступившая зрелость Андрея Коровина

Андрей Коровин. Снебапад. Избранные стихотворения.— М.: «АЛЕТЕЙЯ», 2016. — 128 с.

 

Сборник Андрея Коровина «Снебапад» был представлен миру прошлой весной и уже успел обрасти читательскими и критическими отзывами. Павел Крючков, например, отмечает, что стихи Коровина становятся всё сильнее и глубже[1], «НГ-Exlibris» включает сборник в 50 книг 2016 года. Чистая, не опосредованная читательским мнением оценка сегодня кажется уже сложной задачей. Однако в случае с творчеством Андрея Коровина многоголосье откликов только дополняет восприятие незаурядной книжки. И вот почему.

Во-первых, от обилия оценок стихи, естественная среда которых – сцена, только выигрывают. Во-вторых, перед нами избранное, которое предоставляет прекрасную возможность панорамного взгляда на всё творчество поэта, а оно раскрывается в полной мере именно в широком поле оценок. В-третьих, многие строчки Коровина воспринимаются как жест, им нужна публика, живая реакция. Впрочем, книжка будет интересна и тем, кто захочет только составить впечатление о коровинских стихах.

«Снебапад» – удачно сделанный сборник. Книга содержит четыре раздела: «Северный ветер», «Обещай вернуться», «Небесный диспетчер», «Шестое чу», и любой из них может быть рассмотрен как отдельная завершённая глава. «Северный ветер», например, открывается «Королём растений», констатирующим удивление природной пестротой природного мира («ноги путаются в травах // голова кружится от запахов») и закрывается стихотворением «В моей вселенной», утверждающим открытость лирического героя миру людскому («в моей вселенной всем хватит места»).

Стихотворения подобраны тщательно, а материалом для сборника послужили достаточно далеко по времени отстоящие друг от друга вещи. Из этого можно сделать как минимум два вывода. Во-первых, автора вполне удовлетворяет его творчество начиная с 1988 года (самое раннее стихотворение сборника), во-вторых, стихи в «Снебападе» собраны автором в определённую художественную систему, которую имеет смысл попытаться понять. Третий вывод напрашивается уже после: этот сборник — подступившая зрелость автора, которому оказались необходимы и ревизия всего написанного, и попытка обозначить себя в поэзии, попросить у неё предварительный счёт, чтобы увидеть, сколько уже условных денег было прогуляно и на что можно потратить оставшиеся. Недаром презентация книги совпала с сорок пятым днём рождения поэта[2].

Своего рода эпиграфом к сборнику, пожалуй, может считаться уже упомянутый «Король растений»:

 

земля заросла летом

по самое небалуйся

вылезли из земли все травы

из периодической таблицы Линнея

как жить

в этом прекрасном мире (с. 7).

 

Смысловая контаминация объединяет периодическую систему Дмитрия Менделеева и половую систему классификации растений Карла Линнея в некий полный поэтических элементов мир, который состоит из восторга и фантасмагоричных «полудрагоценных» и «газообразных» трав. «Как жить» – это и вопрос, и инструкция: не случайно Коровин почти всегда избегает знаков препинания, зачастую оставляя лишь отточия, которые не отделяют одно слово от другого, позволяя им литься потоком. Это подчёркивает открытость и незавершённость его поэтического высказывания, и именно высказывание – то, что в коровинских стихах ценно в первую очередь.

Поводом высказаться может стать воспоминание, тягостное или радостное чувство, вообще явленный поэту вещный мир. Герой Коровина констатирует солнце, травы, ветер, весну, снег, Васильевский остров, пьёт вино, влюбляется, просыпается в чужой постели, зовёт в гости – и каждый раз подмечает движение меняющейся вокруг него реальности. Можно сказать, что в жизни он видит знаки, поскольку, помимо безусловного эстетического чутья, обладает тайным поэтическим знанием, навыками определения прекрасного:

 

если долго смотреть в горизонт

он становится постижим[3] (с. 53).

 

Это лейтмотив сборника – вглядывание и последующая словесная фиксация постигнутого. Великая сила слова в поэзии Андрея Коровина становится великой силой смысла. Об этом – ещё одно стихотворение сборника «Слово»:

 

Ты всемогущ. Ты – Бога называл.

Любое слово – что девятый вал –

Способно и родить, и уничтожить (с. 60).

 

Здесь вспоминается акмеистическая традиция: любой элемент бытия может быть облечён словом и стать катализатором процесса ассоциирования, любое действие будет стремиться искать рифму среди других действий, любой предмет может стать артефактом и раскрыть тайну своей художественной неслучайности:

 

лежали листья словно голые

любовники в руках земли

и плавилось под ними олово

и оторваться не могли

 

пружиня паутиной времени

бежал забытый паучок

и сквозь космические темени

сам Бог глядел в его зрачок (с. 21).

 

Эта почти натурфилософская увлечённость природой, космосом вписывает Коровина сразу в ряд контекстом русской лирики. В его поэзии угадывался бы Заболоцкий, угадывались бы и более классические нотки – Баратынского, отчасти даже Веневитинова, конечно, Тютчева и Фета, но вопрос-инструкция «как жить» включает в себя слишком значимые реалии современности, которые не позволяют считать автора приверженцем любой творческой и философской концепции, не знавшей русских девяностых двадцатого века. Перед нами очевидным образом современник.

Эпохой он изрядно поломан, про что и пишет. Явленный в стихах перелом (а он угадывается во многих текстах) при этом не надрывен, это трезвый взгляд человека, носящего внутри трагический опыт и научившегося существовать с ним. Он сконцентрирован, например, в одном из самых сильных стихотворений сборника, которое называется «Всё будет хорошо»:

 

всё будет хорошо

пело Русское радио в девяностых

когда одни наши мальчишки гибли в чечне

а другие палили друг в друга

озверевшие от водки и крови

им хотелось быть крутыми

как парни в американских фильмах (с. 22).

 

«Как в фильмах» – значимое сравнение. Зрелище представляется подходящей метафорой для характеристики всего сборника. Напрашивается одна параллель с Серебряным веком: есть в стихах Коровина то, что относит их к театральному искусству. Его стихотворения рассчитаны на то, чтобы их и читали, и слушали. Стихи эти удачнее всего воспринимались бы в «Бродячей собаке».

Думается, положение автора здесь риторическое: ему важно не столько передать чувство или мысль, сколько включить читателя в собственную языковую игру. Перед нами стихи-фиксации, стихи-констатации, стихи, ориентированные на внешний эффект. Иногда для лучшего понимания их даже нужно проговаривать:

 

это поезд из Гривно из Гривно

из какого-то Гривно спешит

золотые проносятся гривы

и пейзаж жёлтой ниткою сшит

 

а в Подольске на мокром вокзале

жизнь кипит словно стайка волчат

нам про новую жизнь не сказали

а из старой салазки торчат

 

солнце светит как юность в апреле

жизнь чиста как пьянчужки слеза

эх глаза бы мои не глядели

да всё смотрят и смотрят глаза (с. 103).

 

Ритм и звукопись создают ощущение мчащегося поезда, которое усиливается метафорой: жёлтой ниткой, связывающей и пейзаж за окнами поезда, и апрельское солнце – или это воспоминание о каком-то апрельском эпизоде юности? Далёкий от возможности биографической трактовки читатель может попытаться понять произведение буквально – и потерпит поражение: на первый план выходит риторическое. Андрею Коровину важно не быть прозрачным, не рассказать историю, а говорить, облекать собственные микро-нарративы словесными жестами. Каждое из собранных под одной обложкой произведений — такой жест.

Акцент на внешнем, эффектном, броском, зримом не случаен – вспомним публичную сторону деятельности Андрея Коровина. Любой поисковик при запросе его имени выдаёт внушительного объёма подборки, творческую биографию, видеозаписи выступлений и, кажется, уже обязательную для современного поэта статью в Википедии. Творчество Коровина медийно: он есть в информационном пространстве, он узнаваем, он публичен, руководит культурными программами, проводит вечера и фестивали поэзии — это естественная для него стихия. Стоит посмотреть его чтения, вживую или на ютубе — он очень сценичен: артистичен, харизматичен, нарочито театрален, по-актёрски пошловат, но, есть такое выражение у телевизионщиков, «камера его любит». Стихи Андрея Коровина легки во многом благодаря их зрелищности, их удобно воспринимать, если память подсказывает манеру их авторского исполнения.

В том же «Всё будет хорошо» кажется, что, обращаясь к девяностым, Коровин рассыпает горстями масс-медийные штампы, как будто позаимствованные из сериала «Бригада», но и война в Чечне, и разгул бандитизма, и превратности судьбы уехавших на заработки за границу на фоне личных утрат оборачиваются театральным жестом. Коровин  захватывает внимание читателя картинкой, поднимает его на высоту обобщений – и разжимает руки.

 

то что было вином через час станет спермой…

 

слышишь что-то кипит в облаках

это Бог забыл выключить чайник (с. 45).

 

Низкое, высокое, вещное, мирское, небесное и Бог – всё смешалось. Этот же приём (так и хочется сказать «борцовский») Коровин применяет на протяжении всего сборника. Вот стихотворение из первого раздела «Дни за днями: в тоске»:

 

а у сосен солнце грызёт стволы
дни за днями тянутся как волы
страх живёт в воловьей утробе
для чего живём мы воловий век
наг и чист рождается человек
а уходит в тоске и злобе

говорят что есть мол ещё душа
что её сам Бог научил дышать
и внимать небесам и аду
а в моей душе – только ветра свист
Бог души моей видимо органист
он играет все ночи кряду
(с. 31).

 

Своего рода квинтэссенция явлена внимательному читателю в этих строчках, несмотря на то, что заглавное стихотворение, собственно, «Снебапад», содержится в другом разделе. Андрей Коровин рисует очень чёткую вертикаль, на которую можно нанизать строчки каждого стихотворения. Где-то высоко есть Бог, он вдыхает жизнь в мир природы и вещей и отражается в морском узоре, солнечном блике, шуме ветра, глазах любимой, а ещё он мучительно иском лирическим героем. Ниже Бога — мир, и это очень пластичный, чувственный мир, который живёт, дышит, пахнет, его можно потрогать или попробовать на вкус. Мир лежит на плечах героя, и это тяжёлая ноша. Потому что «тоска и злоба», потому что душа уподоблена эоловой арфе, которая воспроизводит только «ветра свист». Эта вертикаль объединяет всё: и истории любви, и истории смерти — любви, надежд, человека. Вертикаль — это неизменность и неизбежность, принимаемая автором заданность маршрута:

 

солнце всё так же всходит и заходит

последнюю тысячу лет

 

хоть бы раз небесный диспетчер

изменил его вечный маршрут (с. 104).

 

Картинки мелькают, точка зрения меняется в зависимости от положения читателя, и здесь опять нужно пользоваться метафорой зрелищности, обращает на себя внимание монтажность сборника – не пестрота, а принцип построения текста в почти тыняновском смысле. Книжка-то перед нами разная и интонационно, и тематически, но, тем не менее, единая, раскрывающая свои смыслы в соответствии с логикой составителя. 

От почти зрительного восприятия, от зачарованности жестом и особого сорасположения стихотворений под одной обложкой и рождается очарование этого сборника, в котором и ранние, и поздние произведения связаны между собой. По сути, каждое стихотворение, помещённое под обложку «Снебапада», оказывается «поливалентным» и обнаруживает весьма широкие возможности сочетаемости. Вот, например, на девятой странице помещено стихотворение 2007 года «Загадать желание» о том, что «жизнь так быстро пролетит», а на восьмой оно символически рифмуется с «Деревом дождя» (написанным в память об Алексее Парщикове) — рассуждением о неизбежной конечности человека. «Небо со льдом» 2005 года («День постоялого снега. / Выпито небо со льдом.») коррелирует с «Вечерним южным» 2006 («давай никуда не пойдём / спрячемся под причалом / будем пить через трубочку это лето»), и это только начало цепочки ассоциаций.

Наверное, поэтическая зрелость выглядит именно так. На упомянутом вечном маршруте раскладывает Андрей Коровин свои дары: стихи-картинки, стихи-истории, стихи-размышления. Каждое из них по-настоящему раскрывается лишь в ансамбле. Некоторые могут показаться чересчур яркими, где-то встретится достаточно традиционная метафора, где-то резанёт слух некоторое самолюбование и манерничаниескажите что ненавидите мои стихи // и я скажу вам // что это // любовь»). Таково свойство лоскутного одеяла: кусочки выполнены из разного материала, они разного размера и цвета, а где-то видны швы, но в целом-то одеяло и радует, и греет, и украшает.

«Снебапад» оказывается таким лоскутным одеялом – стихотворения здесь важны не фактом своей публикации (со многими читатели уже знакомы), не тематикой, инструментовкой и авторской точкой зрения, а тем, что они произносятся. Принципиальной для сборника является предоставленная нам возможность воспринимать поэтические тексты как речь – в связи слов друг с другом, с поэтической традицией, с частностями, с вечностью. Эта возможность и является, по сути, ответом на поставленный в одном из стихотворений вопрос «как жить?», не ответом даже, а жизненной и творческой стратегией.

Пример тому — программный для сборника и уже упомянутый «Снебапад», посвящённый трагически погибшей Ольге Подъёмщиковой, поэту и журналисту:

 

кто был из нас кто не был виноват

теперь не важно небо стало выше

и яблоневый нынче снебапад

 

чердак скрипит

и дождь стучит по крыше (с. 57).

 

За внешне привлекательным, ярким, мелькающим, очевидным «как жить?» угадывается осознание и приятие некоей поэтической константы. Признание тот факта, что небо высоко, что всё будет так, как быть должно, и является основным трафаретом, через который следует читать стихи зрелого Коровина. Небо-то, скорее всего, звёздное, а если это так, то где-то рядом и нравственный закон.



[1] «Вспышки света». Поэзия Андрея Коровина в рубрике Павла Крючкова // «Фома», №3, 2016. Цит. по: http://foma.ru/andrey-korovin-vspyishki-sveta.html

[2] См. об этом: «Книжное обозрение», 2016, №7-8, с. 26.

[3] Курсив авторский. – А.Р.

 

Версия для печати